Две девочки лет по 15 в одинаковых белых кроссовках оттирают с них невидимые пятна, слюнявят пальцы, трут и снова слюнявят. И не важно, сколько мне лет и какое время года. Такое может быть когда угодно, а в том, что весна, нет полной уверенности.
Мимо, пристегнутые к автомобильным креслам, едут уставшие дети: субботние родители везут их родителям круглосуточным. Почему детский досуг всегда хотят сделать и приятным, и полезным, а в результате получается ни то, ни другое? Стало модно советовать просто оставить детей в покое. Я – за.
И тут ребенок лет пяти спрашивает, почему в этом автобусе нет вай-фая? А в других что, есть? Только не это.
«Придет смерть, и у нее будут твои глаза» – написал Чезаре Павезе. В моем случае это будут такие светлые, почти что белые глаза, как у собаки породы хаски. И такие же злые. Главное, у нас же все хорошо, да? Только в левом виске и повыше все время что-то пульсирует, наверное, сомнение. Надо посмотреть, что это значит по психосоматике.
Иногда хочется быстро и долго бежать внутрь себя и захлопывать за собой двери, щелкать щеколдами, задраивать люки, крутить по часовой, задергивать шторки, закладывать щелки. Чтобы ничто, ничто не смело просочиться. И посидеть в тишине, как в сейфе.
А иногда хочется выползти из своего тела, оставить его, как водолазный костюм на берегу нового континента или хотя бы острова, ладно, берега, – и уйти в субтропики, такой, как есть, вообще без оболочек.
Ну, потом вернуться, конечно, опять заползти в кожу и в маски.
И постоянно хочется прикрыться от какого-то света в глаза – то ли фары, то ли прожектора, то ли мониторы. Такие все яркие, белые.
Может, витаминов каких попить?
Когда я не разрешила переключиться с канала History на канал Paramount Comedy, Ася сказала:
– Нда, не таким мне виделся воскресный вечер…
Подумаешь, мне каждый вечер видится не таким.
– А че такая серьезная стоишь? Завтра же ПЕРВОЕ мая! Радоваться надо! На работу не пойдем. Откроем сезон – купаться будем в пруду на Кусковской. Давай с нами? Я привык первого мая – купаться. Я просто казак кубанский. Без воды не могу. Соглашайся. Съездим утром на Выхино – на рынок. Купим вкусных помидор, мяса. Ты, наверное, клубники захочешь, она уже сладкая. А хочешь, потрогай мою лысину. Уже чуть-чуть отросло, тебе станет щекотно, это тебя рассмешит. Рыбу можно пожарить. Ну и выпивать, конечно… Стой, давай шнурками поменяемся! У меня тоже яркие! Ой, ну хоть улыбнулась. Давай! С праздником!
– Надо гулять, везде ходить, все пробовать, все знать… А то потом пожалеешь. Оглянуться не успеешь – хлобысь – сорокет. Тут уж не попляшешь…
Настроение стало прямо праздничное.
На нашей стороне улицы были пятиэтажки, на противоположной – уже частные дома, а выше Тарки-Тау – гора в шаговой доступности. По́верху она как бы оторочена скалами, которые лунными ночами отчетливо светятся, а в ненастные дни прикрыты облаками или туманом.
По улице не ездил общественный транспорт, и вообще машин было мало. Поэтому я слышала, как шебуршат куры в частном дворе напротив, как гремит цепь кавказской овчарки (у нас их называли кутанскими), и как она долго крутится и наконец укладывается у себя в будке, как скрипит трехколесный велосипедик маленького мальчика, который часто ездил на нем без трусов. Короче, масса звуков окружала меня, особенно с утра.
А вечером были отчетливо слышны разговоры прохожих. Их было мало. Справа из-под горы шли работницы швейной фабрики – они цокали каблучками и разговаривали о таких вещах, которые тогда казались мне смешными, а теперь не очень: «Ты видела, как он на тебя смотрел?», «сразу не отвечай, пусть не думает…», «ты вообще собираешься…?» Собираешься что? – хотелось бы мне знать, но так как девушки разговаривали на ходу, я так и осталась заинтригованной по поводу их намерений. Мой мозг долгие годы находился в состоянии ожидания развязки.
И вот, уже работая в газете, причем в экономическом отделе, я воспользовалась служебным положением и проникла на швейную фабрику. Почувствовала, что за эти годы знаю уже слишком много о жизни ее работниц. Очень хотела своими глазами увидеть среду их обитания. И в конце концов понять, что они там шьют в две смены. Мы тогда все ходили в халатах Хасавюртовской швейной фабрики и очень гордились разнообразием фасонов и живостью расцветок. Почему-то я ожидала встречи с веселыми ситцами и девичьим щебетанием. Но оказалось, фабрика работает на оборонку – шьет постельное белье для армии. Строчить простыни и при этом сохранять такую жизнерадостность, чтобы, подскакивая на махачкалинских колдобинах, по дороге с ночной смены годами говорить, кто на кого как посмотрел, и гадать, во что это выльется. Всюду жизнь.
