— Можно сколько угодно не верить пророчествам, но ведь и гневить богов, столь ласковых и столь беспощадных ко всему роду человеческому, тоже не след, — ответствовал Красс.
— Вот поэтому-то я, господин, и предлагаю изготовить машину, которая сможет сообщать тебе волю богов, — механический оракул. Это тебе не какой-нибудь упившийся жрец, бормочущий хвалы Бахусу за задернутой занавеской. И не учебник по толкованию линий руки или свойств помета храмовой лани, посвященной богине Артемиде. Нет, то будет машина, в которую я загружу истории всех прошлых битв и сражений: стратегии, тактики, принесенные жертвы, диспозиции военачальников, рельеф местности, действия опытных сотников. Сей аппарат будет хранить всю историю военного дела Греции и Рима — и не только, ибо я научу его всем путям и обычаям рода людского. И если какой-нибудь консул вроде тебя пожелает узнать исход отдельно взятого сражения, целой войны или каких-нибудь трудных переговоров, достаточно будет набрать вопрос и предоставить действовать механизму. Он просеет тысячу военных трактатов и десять тысяч битв и выдаст тебе предсказание — и это будут не сомнительные жреческие побасенки, но сама мудрость богов, которые взирают с небес на нас, будто расставленных на столе для игры — понятных и предсказуемых в поступках наших, движениях и желаниях, словно бредущие цепочкой муравьи.
Красс спросил как бы между прочим, сколько такая машина будет стоить. Марк Фурий назвал ему цену золотом.
— Это слишком много! — возразил Красс.
— Чтобы предсказать такой ответ, не надобен и оракул, — с поклоном и улыбкой ответствовал инженер.
— Это ж только стоимость самой машины! — продолжал негодовать Красс. — А сверх того ты мне и за свою работу счет выставишь!
— Я не потребую никакой платы для себя, пока машина не будет готова, — твердо сказал Марк Фурий.
Красс подозрительно посмотрел на него.
— И как же, позволь спросить, ты будешь строить такую махину, не имея никаких гарантий оплаты?
Мгновение, гласит история, Марк Фурий молча смотрел на консула, и долгое это мгновение словно огонь полыхал на темных улицах Эсквилия, отражаясь в его глазах.
Затем он изобразил подобие улыбки и ответил:
— Чем руководствуюсь я? Ничем предосудительным, господин, хоть и звучит это, пожалуй, нескромно. Я желаю Риму нескончаемой славы, а себе — известности изобретателя, верного служителя Минервы. Еще детишками в Гильдии механиков мы слушали легенды о тех инженерах, что были до нас, и вдохновлялись их примером: о Прометее, первейшем из мастеров, который на самой заре времен собрал автоматон, нарек его человеком и пустил ходить по земле, подарив ему огонь, что пал с небес. О хитромудром Одиссее рассказывали нам, воздвигшем коня, который, дыша пламенем и угольным дымом, потоптал великую Трою и сокрушил твердыни Илиона. О Дедале, создавшем Критский лабиринт, где коридоры менялись по собственной воле и стены сдвигались, скрипя, вдоль зубчатых своих желобов, а Минотавр настигал все свои жертвы, лишая их надежд на спасение. Да, о том самом Дедале, который, создав этот чудовищный шедевр, возжелал сбежать с Крита с сыном своим, Икаром, и изготовил для этого первый на свете летательный механизм. Наставники поведали нам, что когда они взмыли над островом, глядя, как умаляется внизу под ними Лабиринт, и хохоча в упоении своей свободой, дерзкий этот Дедал пролетел под облаком, и батареи его крыльев оказались отрезаны от живительного солнечного света и низвергли его с ужасающей неотвратимостью в море. Икар же взлетел еще выше, питаясь лучами благодатного Феба, и, сумев удержаться в воздухе, достиг благополучно земли и стал первым, кто подарил человеку искусство полета. Об Архимеде говорили они, создавшем немало военных машин для своего сицилийского владыки, и среди них — ужасный Сиракузский бич (увы, чертежи его ныне утеряны), что пал на град Карфаген и не оставил от него камня на камне, тем положив конец Пуническим войнам. Не было оружия страшнее этой огненной напасти — и желаннее для наших военачальников, ибо и сейчас, столетия спустя, Карфаген остается пустыней, где не вырастет ни травинки и не выживет ни единая тварь. Сами боги отвратились от нее, оставив эту разоренную землю шакалам, что вечно рыдают, истекая кровью из глаз, и не в силах сомкнуть челюстей, и ноги отказываются их носить. На сотни поколений не будет жизни там, где высился этот выскочка-город, так надменно некогда процветавший.
Только изобретатели — помимо, конечно, бессмертных богов — могут даровать человеку столь чудесные силы. И хотя рука моя слаба, зато рычаг силен. Люди действия вроде тебя, Красс, и твоего превосходного сына Публия которого я имею счастье видеть перед собой, могут получить немало пользы от бедного затворника, ставшего бы полным посмешищем, вздумай он выйти на поле брани, вооруженный мечом и скутумом[18].
