Конечно, эта картинка — не более чем сентиментальная выдумка автора, проверить которую невозможно. Точно так же не стоит верить измышлениям Овидия о том, как позднее тем же утром мальчик взбежал по ступеням к дверям Крассова дома и в маленьком сердце его бушевало убийство. Юный Марк Фурий со всей силы заколотил в дверь, но привратник лишь посмеялся над малолетним смутьяном, а затем, видя, что тот и не думает отступать, выслал наружу раба с приказанием оттащить слабого ребенка от ворот и бросить в первый же попавшийся кювет.
Нам надлежит отправить подобные фантазии туда, куда им и дорога, пусть даже с ними за компанию отправятся романтично сверкающие из сточной канавы ярко-зеленые глаза, чей свирепый не по годам взор устремлен оттуда на домус[14] благородного Красса.
Поэт может изощряться сколько угодно, но историк вынужден ограничиться простой констатацией: поскольку родители и сестра Марка Фурия были очевидным образом мертвы, ему пришлось перейти под опеку младшей ветви семейства, торговавшей по случаю разнообразной техникой. Имя усыновившего его члена клана нам неизвестно, однако можно предположить, что вскоре после этого Марк Фурий поступил в Гильдию механиков, где и принял агномен[15] «Махинатор», то бишь «Инженер». Он прилежно осваивал это искусство и к возрасту двадцати одного года зарекомендовал себя одаренным изобретателем, изготовив шарнирные анкеры для солнечных батарей, установленных на общественных квинкверемах[16].
Пока Марк Фурий, простой механик, один из многих, спал в общем дормитории и видел сны, знать о которых мы не можем ровным счетом ничего, Красс Богатый делал еще более поразительную карьеру. Он увеличивал свое и без того немалое состояние, конфискуя имущество осужденных во время знаменитых зачисток Суллы. Он скупал земли в скудные времена и продавал их потом со значительной прибылью. Говорят, в какой-то момент он владел большей частью Рима. Так это или нет, а что он был одним из самых богатых людей, каких когда-либо носила земля, — непреложная, чистая правда.
Впрочем, богатством его амбиции не исчерпывались. Красс алкал еще и славы, почестей, высоких должностей. Он охотно примерил алый плащ полководца и на собственные средства вооружил армию, которую двинул затем против восставших во главе с рабом по имени Спартак. После ряда неудач он наконец разбил Спартака в Лукании, а бунтовщиков поприбивал к крестам вдоль Аппиевой дороги, где их тела, выветренные до костей, можно было лицезреть еще долгие годы — знак неодолимого могущества Рима и его справедливого гнева. После победы в войне Красса избрали консулом и посадили во главе сената. В ознаменование этого он учинил пышное пиршество прямо на улицах Рима, выставив десять тысяч столов с роскошными яствами для сотни тысяч гостей. Щедрой рукою он наделил каждую римскую семью достаточной мерой зерна, чтобы прожить припеваючи три месяца. Что и говорить, он наслаждался славой и властью.
Достигнув возраста шестидесяти лет, Красс окинул жизнь свою властительным взором — и что же он увидел? А увидел он то, что ныне он был одним из трех самых могущественных людей в республике — а значит, и во всем мире.
Но и этого ему показалось мало, ибо два соперника — это, как ни крути, два соперника. Они были моложе него и вполне могли (этого-то он и боялся) превзойти старого плебея в честолюбии: они прозывались Помпеем Великим и Гаем Юлием Цезарем. Вместе эти трое возвышались над Вечным городом, подобно колоссам.
Немало написано об их соперничестве; многими причинами историки пытались объяснить их распри. Но разве мужам такого полета (обладателям духа, столь благородного, столь беспокойного) нужны какие-то особые причины, чтобы ощутить укол ревности при виде другого мужа, облеченного не меньшей властью, чем он сам? Нет, не нужны. И если кто-то считает по-другому, он ошибается. Для государственных деятелей такой величины нет престола, достаточно высокого, нет пурпура, достаточно пурпурного, всего-то им мало, ибо в глубине сердца подобны они Александру Великому, который, проложив себе путь до самых берегов Индийского океана, сел на песок и заплакал, ибо ему нечего было больше покорять.
И вот в соперничестве своем эти трое небожителей состряпали план. Они поделили мир на три части, и каждый поклялся, что подчинит свою треть и тем докажет свое величие. Юлий Цезарь получил военные полномочия и двинулся через Альпы на север, завоевывать галлов. Помпей потребовал, чтобы народ Рима назначил его консулом и отдал под его руку весь запад с испанскими провинциями. Красс Несметный тоже получил консулат и с ним власть над восточными пустынями, где ему предстояло победить, ни много ни мало, Парфянское царство.
Таким образом, каждый счел себя удовлетворенным. Каждый думал: «Теперь все увидят, что я могущественнее прочих двух!» В сенате же люди говорили:
