Жалкие остатки римской армии — тысяча человек, быть может, — сумели спастись из Зевгмы. Остальные капитулировали и были взяты в плен. Что с ними сталось, нам неизвестно, но есть один любопытный слух, что будто бы царь Парфии в конце концов подарил их императору Хань, что за дальней Татарией, и что их потомки и по сей день живут на востоке, в месте, именуемом Ля-Гань, ибо были они легионерами.
Забирая пленников, парфянские катафракты обнаружили ангар. В нем в полумраке скрывалось странное и бессмысленное приспособление: громадная бронзовая бадья с ухмыляющейся рожей на стенке, а внутри — стайка бледных юнцов, привязанных к подъемным лебедкам. Парфяне некоторое время с изумлением таращились на это явление, дивясь бесконечной извращенности римского ума, потом плюнули, закрыли дверь и больше о нем не вспоминали.
В Ктесифоне, главном городе Парфии, военачальник Сурен проследовал по главному проспекту на триумфальной колеснице. Толпа восторженно скандировала его имя. Рядом с полководцем в колеснице ехало некое тело, посылавшее публике поклоны и воздушные поцелуи, сгибая свои охваченные трупным окоченением члены в позах, до непристойности изнеженных. На площади, запруженной тысячами граждан, Сурен остановился, и стражник отрубил Крассу голову. Затем, насмехаясь над бесславной алчностью и высокомерием консула, в рот ему залили расплавленного золота, которое сожгло ему губы и вылилось наружу из горла. Этот жуткий предмет, эту поруганную голову Сурен воздел над толпой, и радостные вопли, говорят, были слышны на другой стороне пустыни. Так, в полном соответствии с пророчеством, Красс искупался в золоте.
Той же ночью Ирод, царь Парфянский, прилетел из Армении, где вел военную кампанию, и во дворце состоялся пышный пир, а после него — спектакль. Давали (по утверждению Плутарха) «Вакханок», где царя Пенфея обезглавливают и затем разрывают на кусочки обезумевшие женщины. Следует заметить, что эта драма входила в программу обучения стохастикона. Пьесу играли, разумеется, во славу Диониса. В финале находчивый актер по имени Ясон вместо гипсовой головы плясал с головой убитого Красса и отыграл всю сцену, держа сей кровавый трофей за волосы.
Высоко поднимая ее, чтобы все видели, он пел так:
Если бы Крассовы глаза могли видеть, они воззрели бы сверху вниз, со сцены, на царя Парфии, сидевшего внизу с царевичем по одну руку и полководцем Суреном по другую. Любуясь на поругание вражьей главы, Ирод так и трясся от смеха.
Так исполнилась последняя часть пророчества машины, ибо воистину царь Парфии трепетал под взглядом Красса.
Вино лилось рекой. Парфия ликовала. Восседая за праздничным столом, военачальник Сурен и понятия не имел, что царь уже возревновал к его успехам и вскоре казнит своего триумфатора. Сам царь при этом не подозревал, что его собственный сын так же скоро попытается отравить отца. Принц, со своей стороны, еще не догадывался, что когда с ядом выйдет осечка, ему ничего другого не останется, кроме как задушить родителя голыми руками. Но той ночью судьбы еще не были высечены на скрижалях времени — и даже еще никакой машиной не просчитаны, — так что герои их ели, пили и веселились под мертвым взглядом Красса. Что поделать, глаза наши всегда слепнут, случись им узреть проблеск будущего.
Служанки подали миндаль, царь Ирод аплодировал, лицедей Ясон кривлялся на сцене, а под ним хор в одеяниях женщин помавал руками в изящном танце и пел о богах, об их щедрости и неизбывной любви ко всему человеческому роду.
Идея посещения Черного континента совместно с десятилетней дочерью изначально была не самой лучшей. Но моя жена Анна уехала в Китай бороться за права якобы обездоленных женщин. Ее родители принимали опиум и утверждали, что это — терапия, а не болезнь. Мои родители давно погибли при крушении дирижабля над Ла-Маншем.
В итоге из родственников на все Острова у меня оставался только брат, Джон Кейтс, доверить которому ребенка не смог бы и самый ужасный родитель. Джон возглавлял профсоюз портовых грузчиков в Глазго. Он много пил, гулял с продажными женщинами, брал деньги от руководства порта и платил взятки полиции.
К сорока годам он обзавелся гигантским животом, множеством врагов, скверным характером и уверенностью в том, что он — пуп земли. Меня Джон не выносил. Так же, как и я его.
Я мог оставить дочку в интернате, так она бы продолжала учебу, а у меня было бы больше свободы. Но все эти безумные современные теории о равенстве людей, независимо от их происхождения, цвета кожи и пола, меня чрезвычайно смущали. Учителя могли вложить в голову ребенку что угодно, и я никак не смог бы это проконтролировать.
В итоге Джоан поехала со мной.
В Бристоле меня нашел старший брат. Как всегда бесцеремонный и грубый, он дернул меня за плечо, подойдя сзади.
— Братец Дикки, займи-ка мне денег, — сказал он. — Мне нужно триста гиней. А через месяц я отдам тебе пятьсот.
