Для меня комфорт и порядок значили много, а даже краткое путешествие выбивает из колеи. Но четырехлетние исследования подошли к концу, геомагнитная сеть оказалась выписана с высочайшей точностью и подтверждена испытаниями, проведенными по моей просьбе во Франции и Швеции. Настала пора проверить мою теорию о том, что многие свойства, считающиеся в научном мире константами, в определенных местах, которые я называл «узлами», сильно меняются.
Известно, что у нашей планеты есть магнитное поле. Равно известно, что оно неоднородно, на чем зиждутся многие кажущиеся нам обыденными вещи — к примеру, указывающая на север стрелка компаса. Но мало кто знает, что Северный и Южный полюса — всего лишь два крупнейших геомагнитных узла из восьми. Я несколько лет собирал информацию и изрисовывал глобусы, стараясь найти закономерности, и в итоге обнаружил, что наша планета буквально исчерчена магнитными линиями, хаотично пересекающимися между собой. На полюсах действительно имелось много пересечений, но больше всего их было в нескольких других местах. Четыре из них оказались посреди океанов и не годились для исследований, одно — в горах Южной Америки, и одно — здесь, в Сьерра-Леоне.
Мы шли едва ли часа три, когда носильщики начали выказывать недовольство. Английский язык они знали едва-едва, но из путаных объяснений я понял, что мы приближались к некоему проклятому месту. Я расценил это как доказательство моей теории и приказал им двигаться дальше.
Часа через полтора они встали и начали орать. Пришлось взять у одного из них мой саквояж, открыть его и достать револьвер. Оружие я не жаловал, но в подобной ситуации оно осталось единственным возможным доводом. Испуганные видом шестизарядного «Гассера», носильщики согласились продолжить путь. При этом я не питал иллюзий и понимал, что едва дам слабину, как они покинут нас — и хорошо, если не попытаются ограбить или убить.
Под вечер мне, несмотря на усталость и непритворную опасность, пришлось взять дочь на руки. Она так утомилась, что не могла больше передвигаться самостоятельно.
Мы пришли на место, когда уже стемнело. Я заставил носильщиков разбить лагерь и развести костер, но пока мы с Джоан распаковывали вещи, чернокожие парни сбежали. Я не сильно расстроился, так как предвидел и это, и то, что, скорее всего, после проведения исследований мне придется оставить здесь большую часть вещей.
— Мне страшно, папа, — сказала Джоан.
Я ее понимал. Места оказались тревожными. Жухлая зелень, каменистая почва, нерешительный огонь костра, требующий регулярной подпитки — нам с дочерью здесь было не место. Хорошо хоть животных поблизости не водилось — как я и предполагал в своих изысканиях, им не нравились места пересечения геомагнитных линий.
Джоан перед сном потребовала, чтобы я ее обнял, да так и заснула. Я ворочался недолго и тоже провалился в забытье.
Первое, что я увидел, открыв глаза, была голая чернокожая женщина. Высокая — почти шести футов, но при этом худая и мускулистая, она стояла над нами и смотрела, не мигая, на Джоан.
— Прошу вас одеться, — сказал я. — И сделать это, пока моя дочь не проснулась.
— Я не сплю, — Джоан высвободилась из моих объятий.
— Даже не собираюсь, — на чистом английском ответила негритянка. — Это мой дом, и это мои правила.
— Не смотри, — попросил я дочь.
При этом сам я отводить глаз не хотел — да по большому счету и не мог. Это гибкое тело приковало к себе мой взор. Я понимал, что совершаю нечто неприемлемое для джентльмена. Но смотрел и смотрел.
Хотя я был женат — и до свадьбы не был аскетом, — тем не менее обнаженной женщины при свете дня не видел ни разу. На вид я бы дал негритянке чуть больше двадцати лет. Крупная грудь с тонкими и длинными, почти в фалангу мизинца, сосками чуть свисала под собственной тяжестью. На животе виднелись линии пресса, бедра выглядели едва шире талии. Пах женщины зарос курчавыми жесткими волосами, икры выглядели излишне накачанными и совсем неженственными. И все же она была красива. Я поймал себя на этой мысли, и она меня неожиданно оскорбила. Я, действительный член Британской академии наук, родственник — пусть и дальний — половины пэров британского парламента, вдруг счел красивой туземную женщину?
— Как тебя зовут? — Я еще раз отметил неожиданно хороший английский.
— Ричард Кейтс, — ответил я и начал подниматься. Стесняться своей естественной мужской реакции, отчетливо заметной, несмотря на штаны, я не собирался. Джоан лежала, зажмурившись, и меня это устраивало.
— Я — Оми. Мой народ — фула, и я — марабута.
Фула — это, скорее всего, фульбе, одно из самых многочисленных племен Гвинеи. Что такое марабута, я не знал, но меня это и не интересовало.
— У тебя есть дом?
— Хижина, выше по склону.
Оми смотрела на меня и ехидно улыбалась. На какой-то момент я почти решился достать револьвер — просто чтобы показать, кто здесь хозяин, а кто — туземец. Но быстро подавил эту недостойную мысль. Тем более что девушка явно была умнее большинства моих знакомых, включая немало джентльменов.
