— Я прошу тебя одеться, взять Джоан с собой и позаботиться о ней. Твои труды я оплачу.
— На первое — нет. На второе — может быть. На третье — деньги меня не интересуют.
Мы зашли в тупик.
— Папа, она меня не смущает. — Не знаю, в какой момент дочь открыла глаза.
— Идемте. — Оми решительно развернулась и пошла прочь.
Джоан посмотрела на меня. Требовалось срочно решить, что делать. Я чувствовал, что если сейчас промедлю, вера моего ребенка в меня может пошатнуться.
— Давай посмотрим, где она живет, — предложил я обыденным тоном.
Мы едва успевали за негритянкой, хотя она была босой и раздетой — а камни на земле выглядели острыми, не говоря уже о жестких ветвях раздвигаемых нами деревьев.
До хижины Оми пришлось пройти всего футов двести. Это был приземистый, но довольно длинный дом из глины, без окон и с крышей из необожженной черепицы. Сверху виднелась широкая круглая труба с остроконечным ржавым колпаком от дождя.
Внутри царила тьма. Оми разожгла огонь в очаге. Хотя печи как таковой не было, дым не скапливался в комнате, а сразу устремлялся к трубе в крыше. На стенах висели связки трав, маски, черепа животных и людей — в том числе и детские. Пол весь был выложен камнями. Когда пламя разгорелось, я обнаружил, что на полу — мозаика, проявляющаяся за счет разницы оттенков серого. Десятка два символов, среди которых я, к своему удивлению, обнаружил анх, кельтский и коптский кресты.
— Ты ведьма, — утвердительно сказал я.
— Марабута, — кивнула она. — Я же предупреждала.
Наука могла объяснить большую часть того, что творили колдуны и ведьмы. А то, чего она не могла объяснить сегодня, сможет завтра. В этом я был абсолютно уверен. Тем более что неграмотные люди даже компас считали магией.
Вообще, факт того, что в интересующем меня месте оказалась ведьма, отлично подтверждал мою теорию.
— Ты ешь людей? — прямо спросил я.
Согласно исследованиям брата Франческо из монастыря Святой Анны, есть некоторое количество глазных реакций, не контролируемых организмом. Я читал эти исследования и теперь внимательно смотрел на лицо Оми.
— Не ем, — рассмеялась она хриплым, глубоким смехом. — И вам не грозит опасность.
Она не лгала.
— Папа, я хочу есть, — заявила Джоан.
Так начались наши странные дни.
Люди и животные обходили эти места стороной. Но если они все же по какой-то причине добирались сюда, то стремились к узкой бездонной расщелине, из которой валил серный пар, садились на краю и через некоторое время умирали, а потом падали внутрь.
Я тоже испытывал на себе желание подойти и бездумно смотреть вглубь, не двигаясь. Пропитанная водой повязка, закрывающая нос и рот, спасала от этого — очевидно, наркотического — влияния.
Оми обходилась даже без повязки, а Джоан я строго-настрого запретил сюда подходить.
— Расщелина постепенно двигается, — сообщила мне ведьма. — Фута на три в год, в сторону севера. Иногда она закрывается — так было лет двести назад. Ее не существовало около двадцати лет, потом снова открылась.
Я выложил на краю четыре десятка колышков, пропитанных различными реактивами, и уже на третий день знал примерный состав дыма. В нем были сера, пары ртути, угарный газ, азот, гелий, немного водорода — так мало, чтобы состав не становился горючим.
Мой хронометр оказался здесь беспомощен — иногда он шел быстрее, чем должно, иногда медленнее. Но это меня не смутило — простые солнечные часы работали безотказно, а днем здесь всегда было ясно.
Я ставил опыты и записывал все результаты в дневник. Пищу и для меня, и для Оми готовила Джоан — неожиданно в ней раскрылся немалый женский талант. Она стирала и готовила еду, прибиралась в хижине и явно получала от этого удовольствие. В Лондоне у нее не было ни единого шанса на то, чтобы оказаться на кухне или на реке со стиральной доской в руках. Здесь же этим могли заниматься или я, или Оми, или моя дочь. Проще всего к этому относилась Джоан, ведь опыты и дневник наблюдений поглощали большую часть моего времени. Оми тоже делала что-то — выкладывала птичьи кости, напевала, иногда разрисовывала глиной себе ноги или руки. Я подозревал, что она тоже занимается исследовательской деятельностью — только результат, к которому она стремилась, был не научным, а магическим.
Я привык к ее манере ходить голой, хотя не могу сказать, что это не будоражило меня. Анна, моя жена, неохотно исполняла супружеский долг, а на данный момент прошло уже больше трех месяцев, как она уехала.
На четвертый день под вечер, когда Джоан уснула, а я вымачивал химический карандаш в воде, чтобы он лучше писал, Оми подошла и прямо сказала:
— Не стоит так отчаянно терпеть. Ты мужчина, я женщина, и на полсотни миль вокруг нет никого другого ни для тебя, ни для меня.
— Должен отметить, что я женат, — ответил я, хотя даже для меня было совершенно очевидно, что здесь и сейчас это не имеет значения.
Она настояла на том, чтобы я разделся донага. Подозреваю, в этом был какой-то мистический смысл, но в тот момент меня это не беспокоило.
