— И совершенно непонятно, кто победит, — словно услышав его мысли, проговорил Дробин. — Может, крикнуть тунгусам, что Белый Шаман в безопасности? Вы же в безопасности, господин профессор?
— Я? Наверное, да… — пробормотал Силин.
— Никита, ты там еще веревочку подбери, сооруди путы для господина подполковника. Крепко вяжи, чтобы глупостей не наделал, спаси ему жизнь. А потом то же самое проделай с американцем. Только ему — руки за спину. Сделаешь?
— Да, — Никита торопливо связал Егорова, сломав о веревку ноготь. Потом пошел к Конвею, стал возле него на колени.
— Такие дела, Антон Елисеевич, — сказал Дробин. — Мы сейчас немного подождем, пусть там, за стеной, определятся с победителем. Если победят хунхузы, в чем я очень сомневаюсь, придется обороняться некоторое время. Полагаю, их уцелеет не слишком много, да и чего им штурмовать домик, правда? А если победят тунгусы, то мы им предъявим спасенного Белого Шамана. Я дам вам шанс, Иван Лукич. Вы останетесь жить. Вначале вы научите меня, а потом вместе заразим антимагией тунгусов. И двинемся на восток и на запад. В Китай и в Матушку-Русь. И везде… кстати, для обряда обязательно желание клиента?
— Что? — потрясенно выдохнул профессор.
— Человек, которого заряжают, должен хотеть этого?
— Не знаю… Нет, наверное… Там нужно принять снадобье, совершить простой ритуал…
— То есть, если приставить к голове «маузер», то…
— Сделают. Точно — сделают, — окрепшим голосом сказал профессор.
— Вот и славно! — засмеялся Дробин.
— Вы собрались уничтожить цивилизацию? — уточнил Егоров.
— А почему нет? Я, между прочим, всегда хотел разрушить мир. Только собирался сделать это понемногу, небольшими порциями. Сколько там взорвешь нефтяной бомбой? О чем мечтает каждый бомбист? О свободе? Равенстве? Чушь! Каждый бомбист мечтает сделать такую бомбу, чтобы она разрушила всё — всё! — вокруг. Город — в руины! Завод — в руины! Вы представляете? Иду я по миру… Или даже просто сижу, пью «Абрау-Дюрсо» или «Вдову Клико», а вокруг меня падают утыканные оружием воздушные корабли, гаснут топки паровозов и бронеходов, захлебываются угольной пылью топки… Разве это не всемогущество? Разве это не супервзрыв?!
Выстрел.
Пуля ударила Дробина между лопаток и вылетела из груди, выплеснув струйку крови. Сергей Петрович упал лицом вниз. Вторая пуля пролетела над ним и ударилась в стену. Третья нашла затылок Дробина, раздробила кость.
— Всё, — шепнул Никита, опуская «маузер» Конвея. — Всё.
Он огляделся по сторонам, словно в бреду, повторяя:
— Всё-всё-всё-всё…
Взгляд его остановился на профессоре Силине. Стал осмысленным и жестким. Рука медленно подняла пистолет.
— Нет! Не-ет! — закричал профессор, пытаясь заслониться рукой от пули.
— Вот теперь — точно всё, — Никита положил пистолет на столешницу. — Чаю хочу…
Он, походя, разрезал веревки на руках Егорова, налил себе из самовара остывшего чаю, бросил в рот кучек колотого сахара.
Егоров взял «маузер», прошел по комнате, приоткрыл дверь и выглянул наружу.
— Счастлив ваш бог, — сказал он, прислушавшись. — Хунхузы, похоже, ушли. Те, кто уцелел, естественно. Счастлив ваш бог…
— Я знаю, — ответил Никита, даже не удивляясь своему спокойствию. — Мне всегда говорили, что я — счастливчик. Всех из нашего кружка отправили на каторгу, а я отделался ссылкой… Как думаете, мне за убийство ничего не будет? Не хотелось бы…
— Не будет, — уверенно качнул головой Егоров. — Вы же, вроде, весь мир спасли…
На полу завозился Конвей, застонал.
— Его развязать? — спросил Никита.
— Не нужно, иначе эвенки решат, что мы с ним заодно. А так, может, получится ему жизнь спасти… Что будем говорить по поводу Белого Шамана?
— Кому? Тунгусам? Скажем, что Дробин убил. Думаете, не поверят?
Эвенки поверили. К тому же уцелевшие Делунчи и Тыкулча объяснили, что Егоров — большой начальник, и за его спасение всех ждет награда. Кстати, эвенки напали на хунхузов не столько из-за Белого Шамана, сколько по просьбе Делунчи и Тыкулчи. Егоров подтвердил их обещание и со своей стороны добавил, что за укрывательство профессора эвенков наказывать не будут. Если они, конечно, отдадут все вещи Белого Шамана, каждую книгу, каждый листок бумаги.
Через три дня у костра, когда Никита с отвращением доедал пшенную кашу с салом, а Егоров курил в стороне трубку, Конвей сказал:
