— А может из Бардхамана? Я был в Бардхамане две недели назад, когда все началось. Там, в небольшом местечке, в полумиле к западу, есть железная колонна. Говорят, ее оставил Рама перед возвращением на небо, чтобы народ Индии вызвал его в случае большой беды. И эти ушлые индийцы зачем-то приспособили к ней электрический провод и подключили динамо-машину. А сотни две девочек и женщин сидели вокруг колонны и как будто вызывали дьявола. И пока мы не разогнали их, порубив большинство… — Китчнер прищурился. — Так ты из Бардхамана?
Дивья посмотрела на Даблдека. Он чуть качнул головой: молчи, девочка.
— Ну же, — поторопил Китчнер, — ты ведь из Бардха-мана?
— Я…
Даблдек замер.
— Я жить «Радость солнца», — сказала Дивья и просунула сухую ладошку ему в пальцы. — Это мой сахиб.
В доме Даблдек поспешно отпустил руку девочки и вытер влажные пальцы салфеткой.
Все, кто мог, глазели на приготовления военных. Фырканье и лязг паровых машин, гудки, стук поршней вызывали тревожный звон стекол.
Воздушный шар взмыл на двадцатифутовую высоту. Дно привязанной к нему корзины покачивалось в нескольких дюймах над землей. Однако два якоря и тиковое бревно не давали шару окончательно презреть тяготение Земли. Рядом была вкопана громоздкая катушка с канатом. Газобатареи стояли под тентом.
Гаубицы, задрав короткие рыльца, смотрели в выцветшее небо. Возле них возились расчеты, то подсыпая землю, то подворачивая колеса и лафет. Поодаль, в углублениях, покоились саржевые мешки с порохом, прицеп с запасом гранат и ядер стоял у стены на месте площадки, которую когда-то Даблдек намеревался сделать крикетной.
Пушки обустраивали за границей поместья, на склонах. Оттуда тоже взвивались клубы пара и раздавался машинный грохот.
От мелькания красных мундиров рябило в глазах.
В другое время Даблдек испытал бы гордость за соотечественников, которые слаженной работой и деловой армейской суетой, британским порядком подтверждали свое превосходство над индийцами да и, пожалуй, над всеми остальными народами. Но в голове его прокручивались цифры убытка и часы, необходимые для будущего возвращения поместью привычного, демилитаризованного вида.
Всюду были посты. Паровую коляску Даблдека приспособили для расчистки зарослей, мешающих артиллеристам.
Ближе к вечеру с ужасающим свистом в поместье въехала повозка, со всех сторон обшитая броневыми листами и с пушкой за коротким щитом.
Солнце, умирая, плеснуло на небеса кровью, и этот закат, торжественно-мрачный, полный кипения огня, поселил в сердце Даблдека тревогу.
Он вдруг решил срочно покинуть «Радость солнца».
— Я уезжаю, — сказал он Прабхакару, собирая саквояж. — Позови Аджая и Дивью.
— Слушаюсь, сахиб.
Сикх исчез, а Даблдек занялся бумагами, отделяя нужные от ненужных, словно агнцев от козлищ. Купчая, расписки Стенфорда и Маклоя, отчеты по чаю, банковские документы и векселя, письма от отца и братьев, бухгалтерская книга, счета от «Парберри и компании», благодарность от городской администрации, выписки из книг грузового учета. В процессе сортировки он не сразу заметил, что и Дивья, и Аджай какое-то время уже находятся в кабинете.
— Так, — сказал Даблдек, покашляв, — думаю, в поместье скоро будет жарко. В смысле, будут стрелять…
Он смотрел только на девочку, руками уминая в нутро саквояжа нужные листы.
— Вы поедете со мной.
— Да, сахиб, — склонил голову Аджай.
Дивья промолчала.
— Дивья, — Даблдек щелкнул застежкой, — ты поняла? Мы едем в Калькутту.
Девочка улыбнулась.
— Она придти и туда, — сказала она.
— Кто?
Аджай сквозь зубы произнес что-то на хинди. Дивья плюнула в его сторону.
— Кали, — сказала она. — Вы все умереть.
Аджай бухнулся на колени.
— Не слушайте ее, сахиб!
Даблдек прищурился.
— И я умереть?
— Англичане умереть, — кивнула Дивья. — Мы вызвать Кали.
Она рассмеялась громко, вызывающе. Даблдек ударил ее по щеке. Обиженно стукнули камешки украшения.
— Ты должна добавлять «сахиб»! — крикнул Даблдек. — Поняла? Я — твое будущее! Господин, хозяин, жизнь, наконец!
— Умереть! — прошипела Дивья.
Что-то в сердце Даблдека сломалось.
— Прабхакар! — позвал он и, когда сикх появился на пороге, еле сдерживаясь, сказал: — Свяжи ее. Она поедет со мной в Калькутту. Как рабыня.
— Нет, — сказал Китчнер, — никто никуда не поедет. Поздно.
Было темно. У палаток жгли костры. Поблескивал, ловя отсветы, металл гаубиц. Мрачный багрянец не сходил с неба. Даблдеку подумалось, что это не что иное, как предвестие конца света. Глупые мысли.
— Почему? — спросил он.
Китчнер посмотрел на него как на слабоумного.
— Вы разве не слышите?
— Чего не слышу? — удивился Даблдек, прижимая к груди саквояж.
Он замер.
Легкая щекотка возникла в районе пяток — оказывается, земля мелко подрагивала и гудела. А затем до слуха Даблдека сквозь привычные звуки индийской ночи донеслось отдаленное ворчание, перебиваемое ленивыми стукотками. Несколько напряженных мгновений, и он сообразил — стрельба. Пушечная и ружейная.
Господь всемогущий!
— Слышите? Так что никто и никуда, — повторил Китчнер. — Я до последнего не хочу выдавать позиции.
— Это где уже?
— Это впереди. И, возможно, сзади.
— Но ведь ночь!
