Когда я вышел из столовой, Элис стояла у холста и работала кистью. Обернувшись на скрип петель, она кивнула и вернулась к картине. Парадно-выходное платье, купленное специально для того, чтобы представить ее горожанам, Элис носила, не снимая, и сейчас на розовых оборках темнели пятна краски.
На некоторое время я задержался, любуясь своей куколкой. В голове не укладывалось, как настолько совершенное создание способно поднять волну ненависти? Почему, сталкиваясь с ним, человек не делается светлее, а, напротив, в нем пробуждается самое низменное?
До самых сумерек я просидел в кабинете, пытаясь углубиться в работу, и дополнял конспекты лекций, но мысль моя, подобно конному трамваю, возвращалась в одно и то же место — к проблеме Элис. И даже следовала повторяющемуся маршруту: я не могу убить Элис — город не принимает нас — лучше уехать — я не смогу уехать.
Чтобы собраться с мыслями, я позвал нашего кота Джейса. Обычно рыжий паскудник тотчас прибегал и запрыгивал на колени, жадный до человеческой ласки, нынче же он не пришел. Озабоченный этим, я поднялся и, прихватив газовый фонарь, отправился его разыскивать.
В гостиной все еще рисовала Элис, заслоняя холст и отбрасывая на стену с камином длинную тень.
Вместо кота отозвалась Марта, выглянула из столовой с виноватым лицом:
— Адам, дорогой, извини, но забыла тебе сказать, что Джейс сбежал.
— Как? Когда же?!
— Сегодня днем. Я попыталась его погладить, а он оскалился и заметался по дому; когда же пришел молочник, Джейс выскочил на улицу и с тех пор не вернулся.
— Загулял, наверное, не переживай, — успокоил я больше себя, чем ее, и подумал, что даже здесь, дома, больше не чувствую себя в безопасности.
Приблизилась Элис, взяла меня за руку и потянула к холсту. Я повернулся к нему и замер. По позвоночнику прокатилась волна холода, затем — жара. Как я и подумал сначала, это был город, выполненный тушью: серое небо, черно-белые дома с округлыми глазами вместо окон и оскаленными пастями дверей, улицу выстилала брусчатка — сотни хищных ощерившихся существ. В углу скорчилась сломанная кукла, до боли напоминающая Элис.
Пока я стоял столбом, лишенный дара речи, Элис вытащила чистый лист бумаги и принялась писать — стоя, чуть склонив голову. Вышла Марта, остановилась в проеме двери. Элис закончила и развернула лист, на котором каллиграфическим почерком было выведено:
Марта ахнула и закрыла рот рукой. Я спросил:
— Кто, Элис?
Она топнула, выхватила у меня лист, написала что-то и показала мне:
Потом снова забрала и аккуратно вывела:
— Что ты такое говоришь?! — возмутилась Марта, налетела на нее и сжала в объятьях, как ребенка. Я даже ощутил укол ужаса — вдруг Элис поломается? — Мы что-нибудь придумаем, правда ведь, Адам?
Со звоном разбилось окно, выходящее на улицу, и я едва уклонился от булыжника, упавшего возле камина. Марта тонко вскрикнула и закрыла собой Элис, их осыпало осколками. С улицы донеслись брань и торопливые шаги. Вспомнился человек в плаще. Отчего-то я был уверен, что это его рук дело. Наши недруги пока осторожны, но не исключено, что они вернутся поздней ночью.
Ощутив чей-то взгляд, я обернулся: на лестнице стояла Рита в простеньком новом платье и переводила полный ужаса взгляд с Элис на разбитое окно и обратно.
— Мистер, миссис… вы не пострадали?
— Не волнуйся, — проговорила Марта, дрожащими руками вытряхивая из волос осколки стекла. — Какие-то хулиганы. Рита, хочешь поужинать вместе с нами?
— Спасибо, я не голодна, — проговорила она. — Можно мне пойти в ту комнату?
— Конечно, — Марта одарила ее улыбкой. — Это теперь твоя комната, ступай.
Элис помахала ей рукой, и девочка поспешила удалиться.
Отужинав, мы с супругой отправились в мой кабинет: там имелся еще один камин, и окна не выходили на улицу; Элис же осталась рисовать в гостиной.
— Интересно, она чувствует страх? — прошептала Марта. — Признаться, мне очень неуютно.
— Я не могу уехать, — сказал я в очередной раз и потер виски. — Нужно попытаться их убедить, устроить выставку картин. Если и это не поможет…
— Не поможет, — мотнула головой супруга. — Чем больше они убеждаются в том, что Элис человечнее любого из нас, тем становятся злее. Они боятся, что придут такие, как она, и вытеснят людей, понимаешь? Секретари, музыканты, художники потеряют работу.
Загрохотал опрокинутый мольберт, и в комнату без стука ворвалась Элис. Мы с Мартой бросились ей навстречу, и она, как обычный ребенок, спрятала лицо у меня на груди, а потом осторожно обернулась.
За неимением ничего лучшего, я взял вместо оружия газовый фонарь и шагнул к приоткрытой двери. Осторожно выглянул — никого. Элис дернула меня обратно и обвела комнату руками, будто пыталась обнять ее. И тут я заметил едва заметное движение, словно материя постепенно начинала распадаться: закачалась деревянная лестница, что вела в каморку Элис, стены будто подернулись зыбью, и мы втроем невольно попятились в гостиную.
