Стены колыхнулись, потолок начал опускаться, как гидравлический пресс, и я понял: нужно уходить, или нас размажет по полу.
— Марта, Элис, бежим! — крикнул я и рванул к выходу, слабо понимая, что происходит. Одно было ясно: находиться в доме опасно.
Открыв входную дверь, я выпустил Марту и Элис. Вспомнил, что в доме осталась Рита, рванулся обратно, но Элис помотала головой и встала в дверях, раскинув руки.
Марта всхлипнула, и я обернулся: в темноте улицы виднелись человеческие силуэты. Люди медленно приближались. Сердце стучало, как поезд, и в этом гуле тонул грохот их шагов. Оттолкнув Элис, я попытался открыть дверь в дом, убеждая себя, что движущиеся стены и пресс потолка — не более чем наваждение, но не смог. Тогда я нажал на кнопку звонка, и в доме запел механический кенар — Рита услышит его и впустит нас.
Между тем люди все приближались — медленно и неумолимо, и лица их напоминали хищные дома с картины Элис.
— Мистер Виллер? — донеслось из-за двери. — Я не могу открыть, замок заклинило!
Замок? Но я не закрывал его!
— Марта, Элис, лезем в окно! — скомандовал я, и тут из-за розового куста появился первый человек, преградивший нам путь.
Это был кучер, выпивоха Вильям, — заросший, вечно улыбающийся, с носом, цветом и формой напоминающим сливу. Только теперь он не улыбался, и глаза у него были рыбьи, стылые. В руке он сжимал хлыст, и не оставалось сомнений, что Вильям пустит его в ход, едва до нас дотянется.
— Вилльям, ты что? — пролепетала Марта, отступая и волоча за собой Элис.
Кучер не реагировал, чуть приоткрыл рот и прошипел:
— Чуждое. Вы должны умереть.
Люди наступали и наступали, и вот на освещенный окном соседнего дома пятачок вышла булочница Мэри. Ее пухлые щеки обвисли, нос заострился, глаза смотрели сквозь нас, и я понял, что любые слова тут бессмысленны — это уже не те люди, которых мы знали. Они превратились в свору псов, почуявших лисицу, в стаю воробьев, нападающую на разноцветную канарейку, в которой видят чужака, и ведет их не собственный разум, а рука кукловода. Позади них выделялся человек в плаще, и казалось, что только он — настоящий.
— Миссис Виллер! Вы живы? С вами все в порядке? — кричала Рита, захлебываясь рыданиями.
— Спрячься, — велел я девочке, уверенный, что на нее горожане нападать не станут, и скомандовал своим женщинам: — Бежим!
Мы мчались, не разбирая дороги. Дорога, поворот, проулок, еще поворот. Вроде бы, мы оторвались от погони, и я остановился, упершись руками в колени. Марта уселась на порог дома, хозяева которого уже спали, и закашлялась.
Когда я отдышался и встал, с глаз моих вдруг как будто сорвали плёнку, и взору предстала иная картина. Я услышал, как поскрипывают, остывая, кровли. Уловил ритмичное дыхание чердаков и подвалов — выдох — вдох — выдох. Процокала когтями по асфальту собака, повернула голову, скользнула взглядом по гладкой стене, от которой, как лоскут кожи, отделилась штукатурка. Я увидел не глазами — внутренним зрением, — как статуи на набережной поворачивают головы, мигают тяжелыми веками и зеленоватая бронза губ растягивается в улыбках…
Город предстал предо мной исполинским каменным големом с артериями дорог, по которым движутся омнибусы с экипажами; с каменными кишками подворотен, готовыми поглотить нас, а утром выплюнуть перемолотые обескровленные тела. Мой любимый город, частью которого я перестал быть.
Дома надвигались со всех сторон. Как по команде, загорелись глаза их окон, плотоядно заклацали двери подъездов. Из зевов подворотен, из отверстых ртов дверей к середине улицы стали стягиваться силуэты — сутулые, с руками, по-обезьяньи опущенными к земле. Мои добропорядочные, мои богобоязненные соотечественники…
Мы снова побежали. Дыхания не хватало, пульс зашкаливал, мы ныряли в переулки, кружили по площадям и повсюду наталкивались на обезличенных горожан. Марта держалась из последних сил. Благо, что Элис не уставала. Бедная моя девочка, она с самого начала знала, что так все и будет.
— Нашшшшшшшшш… нашшшшшш, — шелестели песком речные волны.
— Нашшшш… нашшшш, — шевелил ветер старые газеты и конфетные обертки.
Лица. Маски. Окна. Газовые фонари. Всё перемешалось и, кружась, мчалось по пятам. Мне казалось, что я несусь по кругу, пока не уперся в тупик.
Стая напирала. Люди шли плечом к плечу, одинаково равнодушные и целеустремленные. Нет, это уже не люди — выпотрошенные туши, и это не тени за ними тянутся — выпущенные кишки. Я завертел головой: глухая стена, к которой прижалась Марта, беззвучно читающая молитву, мусорная бочка и высоко — подоконник трехэтажного богатого дома со стрельчатыми арками, балконами и гипсовыми херувимами.
— Стой, стой, — на разный лад зашелестели сотни голосов.
— Катитесь к дьяволу! — прохрипел я, сжал зубы и метнулся к мусорному баку. Побалансировал на краю, ухватился кончиками пальцев за карниз и вскарабкался, извиваясь и помогая себе ногами. Потом протянул руку Марте и Элис.
Мы балансировали на карнизе, и перед нами расстилался родной город.
