Кто кого?
Дома пылают, драконы рвут небо в клочья, василиск играет с местными в гляделки.
Генерал обезумел, ему все нипочем. Проголодался — требует обед: жаркое из людской печенки, запеканку из детских потрошков. На десерт фрукты, добытые лазутчиками в осажденном городе. Хрустит генерал яблоком, кашляет — поперек горла, да? — лицо синеет, но никто не спешит на помощь, офицеры переглядываются, понимая друг друга без слов. Все, конвульсии. И замечательно, надоел, сколько можно. Отступить бы, прекратить. Пусть шаман расстарается. Сейчас приказ состряпаем…
Шаман ухмыляется. Высматривает, на чью бы фуражку плюнуть.
Капрал вопит: «Рядовой, прекратите, не положено, не по уставу, под трибунал, на виселицу, и вообще, по закону военного времени…»
Бесполезно: Самсоныч неуправляем.
Он столько лет не был Оружием, почти забыл как это — убивать, жечь, насиловать… Когда-то — диплом с отличием Королевского военного училища! — он присягнул городу, поклялся хранить и защищать от внешних и внутренних врагов. Но шли годы, а врагов все не было, о древнем пророчестве забыли, давняя война превратилась в страничку учебника истории, в кусок дешевой бумаги, измаранный типографской краской. Самсоныч стал не нужен. Так зачем кормить дармоеда?
И вот теперь он — сила и мощь.
Он вбирает армию в себя, становится всем и всеми, он — одно целое и множество сразу. Он — война. Он — смерть.
Шаман тоже.
О боги войны!..
Ломая крыши зданий, с небес падают ящеры. Сцепка, двое. Огненное дыхание смрадно. И вдруг… Бледно-розовый дракон вырывается из крепких объятий, ноздри трепещут, он что-то чувствует, выделяя в общем угаре особый запах. Дракон, царапая когтями мостовую, ковыляет к изломанным деревьям, запыленным, обгоревшим…
Яблони.
Цвет, уничтоженный газовой атакой и огнеметчиками в резиновых шлем-масках.
Дракон рычит, выпускает из пасти струю пламени, не жаркого, но живительного. Уголь обращается корой — и вот на окрепших вновь стволах висят плоды. Дракон цепляет когтем яблоко, размалывает челюстями. Второе, третье… Сок стекает по морде. Ящер закатывает глаза от блаженства. Хвостом щелкает противника по морде — легко, игриво, мол, давай, не стесняйся.
Я угощаю.
Так должно быть.
Жизнь — штука загадочная: ты ешь, тебя едят. А иногда — цветут яблони, не жмет смокинг и просто приятно быть. Приятно пройтись по аллеям огромного парка, не понимая, как ты здесь очутился, что делаешь, почему в кулаке зажат окровавленный штык-трехгранник… А вокруг лица знакомые и уверенно чужие. А ты идешь себе, топ-топ-каблучки, и сворачиваешь, садишься под деревом. И — ой! — аккурат по макушке шлепает яблоко. Больно? Нет, что вы, просто смешно. Рядом растягивается на травке парень в серой униформе, погоны, хлястики, и ты даришь ему свой пятнистый цилиндр, он тебе — фуражку. Вы жуете яблоки и рассказываете похабные анекдоты.
Хорошо.
Так должно быть.
Старик. Гнилозубый доходяга: тронь — рассыплется костями. И зачем лазутчики притащили его из забытой богами резервации, окруженной ржавчиной когда-то неприступных стен? И как старикашка сумел вырваться из клетки? Неизвестно. Но теперь не уйдет. Некуда ему бежать. Но почему — почему?! — кажется, что он сам подставляет руки под кандалы, добровольно, мол, хорошего понемножку. И клыканы ластятся у мозолистых пяток, слюну пускают… Что он там шамкает? Яблочко просит?..
Пароходы, исторгая копоть и вращая колесами, спешат к горизонту. Ни облачка в небе, отличный солнечный денек.
Так должно быть.
А так было:
Самсоныч, юный, веснушчатый, в ателье робеет. Пахнет здесь… странно, но приятно. Смокинг. Без смокинга настоящему магу никак; спецодежда, понимать надо. В руках бывший курсант сжимает корочку диплома, свою гордость, надежду на будущее.
— Добрый день, молодой человек. Чем могу? — парнишка, приглаживая тонкую полоску усиков, вежливо улыбается.
— Мне бы… понимаете, диплом…
— А. Конечно. One second, please!
Предложенный вариант нравится. И цвет бледно-розовый, и покрой, вот только…
— Что-то не так?
— Тесноват, — тушуется маг.
Парнишка, улыбаясь, отвечает: не проблема, сейчас все сделаем. А пока…
— Не желаете ли яблочко? В этом году знатный урожай.
Клочья тумана ползли над загаженной мостовой, путались в ногах, как живые. Они напоминали полковнику Вильямсу о мертвых джунглях, где среди белесых стволов растут только мхи, лишайники и россыпи бледных, чуть светящихся в сумраке, тонконогих грибов. Погибшие деревья в клочьях облезающей коры подпирают серое небо, корни уходят в черные лужи, пахнет гнилью и нефтью. Их отряд еле вырвался из неожиданной стычки с дикарями и укрылся в этих странных горах, куда не решались заглядывать туземцы. Вильямс трясся от лихорадки, раненая рука воспалилась и почернела, и в полубреду казалось, что щупальца тумана — живые существа, печальные призрачные звери, мечтающие о ласке. «Ты веришь, что мы теперь прокляты?» — спросил тогда Сэнди. — «Нет». — «А я — верю…»
