— Август? — заволновался Мозес.
Октавиан Август оставил свой пост и двигался к ремонтному столу. Из груди его со стрекотом ползла телеграфная лента.
— Вот скажи, капитан, отчего на этом корабле всякая железка имеет свое мнение? — возмутился Мозес, разворачиваясь навстречу томми. — Что у тебя, Август?
— Стой, Мозес, — тихо сказал Макинтош. Он успел увидеть то, чего не заметил механик. По всему телу Октавиана Августа хаотически путались щупальца черного льда, закрывая собой боевую красно-белую раскраску томми. Скользкий ледяной след тянулся от Августа к входному люку. Точно такие же черные разводы льда видел Макинтош на томми из лазарета. Черный лед пробрался в механизм томми, и ничего хорошего это не предвещало. Макинтош потянулся за револьвером и вспомнил, что отдал его Айзеку.
— Вот ведь пар тебя свисти, — сказал Мозес, который тоже заметил лед и оттого, кажется, впал в ступор. — Макинтош, дружище, это ж лед. Это до хрена льда прямо в машинном отделении!
— Стреляй. Стреляй в глаз, — прошептал Макинтош.
Но Мозес как будто не слышал.
Август был в трех ярдах, когда Цезарь вышел вперед, закрывая собой Макинтоша и Мозеса. Сейчас этот поганый лед переберется на пса, понял капитан. И тогда Цезарь, верный Цезарь, добрый Цезарь развернется и молча убьет своего хозяина. Капитан думал об этом равнодушно, отстраненно, как если бы речь шла не о нем самом и его механическом псе.
Словно услышав эти мысли и желая показать их нелепость, Цезарь без предупреждающего рыка, без подготовки, с места прыгнул почти вертикально вверх, намереваясь вцепиться стальными зубами в незащищенное горло Октавиана Августа.
Но Август не был обыкновенным палубным томми. Слишком много времени потратил Мозес, чтобы соорудить себе идеального помощника — ловкого и быстрого. Предчувствуя исход этой битвы, Макинтош начал движение одновременно с Цезарем.
Он бесцеремонно выхватил «бульдог» из-за пояса у машиниста-механика и выстрелил в тот самый момент, когда огромные железные пальцы Октавиана Августа сомкнулись на шее пса. Звук выстрела смешался со скрежетом сминаемого металла и свистом пара.
Пуля, влетевшая в левый глаз Октавиана Августа, заставила томми замереть мертвой статуей. Он так и не отпустил Цезаря, из сломанной шеи которого торчал наружу искореженный позвоночник.
— Это же Август, — сказал Мозес. — Мой Август.
А Макинтош слушал «Бриарей». Пароход, лишившийся собственного хода, сделался игрушкой во власти глубокого подэфирного течения. Кошки и не думал продувать балласт.
Воскыран. Темница. Серый камень, поросший мхом и плющом — голым, замерзшим, жестким, без единого листочка. Стены кривые, уродливые, ни окон, ни дверей.
Аявака обходит воскыран кругом. Становится на задние лапы, передними опираясь на стену. Не подступиться.
Царапает когтями камень — ни следа.
Разгоняется, бежит так, что ветер завидует ее скорости. Скользит мягкими лапами по льду и боком врезается в стену.
Шррррхт!
Когда опускается облако пыли, Аявака видит, что ничего не изменилось. Тогда она разбегается снова.
Шррррхт!
И еще раз.
И еще.
Шкура стесана до крови. Тело болит страшно — будто снова и снова обрушивается на нее ледяная гора. Но Аявака не останавливается.
До тех пор, пока на стене не появляется тоненькая — с эйгир — трещина. И за ней шорох — тихий, осторожный; запах — знакомый с детства, запах неба; мрак — мягкий, как вечерние сумерки.
Аявака знает, что большего ей не добиться. Это не ее камни, не ей их рушить.
