– И у него вдругорядь, – пискнул Василий. – Шетень приказал у Дербыша украсть и ему отдать. А я украл и себе забрал. Получается, у обоих упер.
– Получается, ты кретин еще похлеще, чем я ожидал. – Рух не очень и удивился. Васька-поганец в своем неподражаемом стиле, ни отнять ни пришить.
– Эй, бонжур, вашу мать! – Лаваль замахала руками, привлекая внимание. – Меня, что ли, тут нет?
– Сказал, не мешай, – отмахнулся Бучила и едва не выронил черта. Оскорбленная графиня закипала, что твой самовар.
– То есть рыло ты поросячье, – продолжил дознание Рух, – помимо Шетеня, тебя еще хочет убить Костоед?
– Да, – истово кивнул Васька. – Хотят ироды чертушку разнесчастного извести. А теперь и тебя заодно.
– Меня, блядь, за что? – ахнул Бучила.
– Я перед тем, как убечь, слух распустил, будто деньги, с продажи бабы золотой вырученные, с тобой напополам поделил, – признался Васька и смущенно заглянул Руху в глаза. – Ты прости меня, Заступушка, если смогёшь.
– Прощу, чего уж теперь. Вот сейчас язык твой болтливый выдеру и прощу. – Бучила примерился запустить руку черту в слюнявую пасть, но привести угрозу в действие не успел. Сбоку коршуном налетела Лаваль и вцепилась в плечо.
– Немедленно прекрати измываться над несчастным чертушкой, упырь! Ты у меня в гостях, изволь соблюдать приличия!
– Отвали, твое сиятельство, – миролюбиво попросил Рух. – У нас тут свой разговор. У Василия претензий нет. Так, Василий?
– Есть претензии, есть, – закашлялся черт. – Сударыня, умоляю, спасите.
– Отпусти чертушку, – веско, с расстановкой потребовала Лаваль. – Иначе выметайся за ворота прямо сейчас.
– Так, значит, да? – Бучила разжал хватку. Васька хлопнулся задницей о брусчатку и на карачках шмыгнул за спину не на шутку разъярившейся Бернадетты.
– Ты свои отвратительные замашки тут брось, упырь, – погрозила пальцем Лаваль. – Я, между прочим, на тебя все еще злюсь.
– Да ладно тебе, кто старое помянет… – обезоруживающе улыбнулся Бучила. – Я, может, мириться пришел.
С Бернадеттой он не виделся год, аккурат с той поганой истории с Варькой, падальщиками и мертвяками, сшитыми из разных кусков.[1] Оскорбленная Лаваль тогда обещалась ужасно отмстить, но что-то у нее не срослось, и графиня просто пропала, о чем Рух нет-нет, а порой и жалел.
– Мириться? – ахнула графиня. – Ты… ты… какой же подлец!
Двери усадьбы вновь отворились, и на свет божий показался плюгавенький седой старикашка в камзоле и парике. Он захлопал глазенками и обеспокоенно спросил тонким надтреснутым голоском:
– Голубушка, что за шум? Кто эти люди?
– Идите уже к себе, Альферий Францевич! – огрызнулась Лаваль. – Не видите, я занята!
– Ваши гости мне не нравятся, милочка, – отозвался старик. – Будут шалить, зовите, уж я с супостатами разберусь!
– Всенепременнейше позову, Альферий Францевич, – заверила Бернадетта. – Ступайте с богом уже!
Старик умилительно покивал и скрылся внутри.
– Дедушка твой? – предположил Рух. – Веселенький.
– Муж, – с вызовом отозвалась Бернадетта.
– Ты разве замужем? – удивился Бучила.
– А ты будто не знал? Я тебе раз двадцать говорила всего.
– Значит, забыл, – признался Рух. – Хороший муж, бодрый такой.
– Издеваешься?
– Сочувствую.
– Пошел вон отсюда, упырь!
– Ну извини, – покаялся Рух. – Давай мириться, Лаваль. Хватит быть букой уже. Мне помощь нужна. У нас тут проблемы, надо спрятаться и переждать.
– Ах, вот чего ты приполз, – фыркнула Бернадетта. – Целый год ни слуху ни духу, а тут здрасьте пожалуйста. Повезло тебе, что почти уж не злюсь.
– Ты добрая.
– Подхалим.
– И красивая.
– Не провоцируй меня.
– Черта можно пну?
– Черта пинать нельзя. – Лаваль погладила Ваську по голове. Рух мог поклясться, что слышит кошачье урчание. – В моем доме пинать кого угодно могу только я. Не бойся, чертушка, этот злобный упырь тебя не обидит. Пошли – покормлю. И ты иди, – кивнула она Прохору. – Слуги проводят в людскую. – Лаваль тяжко, с надрывом вздохнула. – И даже ты, непрощенный упырь, заходи.
В роскошной гостиной, залитой теплом от огромного пылающего камина, рассевшись в мягком обшитом бархатом кресле, потягивая кофий с настоящим французским коньяком и ковыряя столовым ножиком вишневый пирог, Бучила по возможности кратко обрисовал ситуацию, особливо живописуя Васькину непомерную тупость и геройство одного скромного, готового на все ради друга и обманутого этим самым другом несчастного упыря.
– Значит, Шетень, – задумчиво произнесла Лаваль, дослушав рассказ. На коленях графини непринужденно разлеглась крупная черная кошка, не сводящая с Руха пристальный взгляд огромных желтых глазищ.
– Знакома с ним? – Бучила исподтишка показал кошке фигу.
– Колдовской круг узок, в нем всякий со всеми так или иначе знаком. Шетень силен и опасен. И мерзок.
– Даже по твоим меркам? – вскинул бровь Рух.
