– Оглянуться не успеешь, я уже тут, – подмигнул Семка и нырнул в сумрак подлеска. Заложил дугу саженей в полста, держа просвет на виду, продрался сквозь бурелом и припал на одно колено на краю небольшой округлой поляны с раскоряченной аккурат посередке почерневшей избой. Низенькой, скособоченной, ушедшей в землю по единственное крохотное окно, с крышей, заросшей мхом и мелкими кривыми березами. Для полного счастья не хватало курьих ножек, потому как Баба-яга там тоже была. Возле двери ковыляло, переваливаясь с лапы на лапу, чудище, тощее, узловатое, косматое, с крючковатым носом и едва различимыми глазками. Семка невольно перекрестился. Чудище обрядилось в драный сарафан и к пущему омерзению пыталось заниматься насквозь человеческими делами: дотащило ведро воды, брякнуло под ноги, уселось на деревянный чурбан возле сколоченного из кривых досок стола и принялось что-то неуклюже толочь в деревянной, покрытой грязью и копотью ступке. О случившемся с хозяевами лесной избушки лучше было не думать. По хребту пробежала противная дрожь. Уйти, пока не поздно? Но ведь какая-никакая, а крыша над головой, может, припасы какие остались. Семка решился и, пригнувшись, перебежал поляну, прижался спиной к иссохшему срубу. Ладонь на топорище вспотела, сердце билось пойманным зайцем. Он осторожно выглянул за угол. Страшилище горбилось спиной к Семену, продолжая исступленно брякать в ступке и чуть слышно ворчать. Человека не чуяло, и это внушало надежду. Семен подкрался вплотную и что есть сил саданул топором по шишковатой, обросшей редкой сальной шерстью башке. Слабость в руках подвела, и удар пришелся вскользь, чиркнув по черепу, срубив острое мохнатое ухо и увязнув в плече. С треском лопнула кость. Чудище взвыло и повалилось на стол, ступка отлетела, разбрызгивая вонючую дрянь. Сдохни уже! Семка вырвал топор и принялся остервенело колотить по чему попало, не давая твари опомниться. Лезвие входило как в тесто, хлестала черная кровь. Чудище оборвало дикий вой и обмякло, бесформенной грудой упав на траву. Только задние лапы подергивались. Вблизи тварь оказалась страшней: косматая, покрытая наростами, клочковатой шерстью и редким пером. От жуткой вони слезились глаза. Семен пошатнулся на ослабевших ногах и чуть не упал. И тут же резко обернулся, уловив надсадненький скрип. Дверь в избушку отворилась, на пороге застыло второе уродище, ряженое в человеческие обноски, до мелочей схожее с первым, разве размером поменьше. Пугало изумленно выкатило глазища, издало перепуганный вопль и бросилось обратно в избу. Семка рванулся следом, с грохотом сшиб подвернувшуюся под ноги бадью и оказался в теплой, пропитанной запахами полыни и жженого волоса полутьме. Тварь привалилась к перекошенной печке и кричала, закрывая морду когтистыми лапами. На миг показалось, что в жутком крике проскальзывают человеческие слова. Удивляться времени не было, Семка подскочил в два громадных прыжка и саданул топором прямо в лоб. Череп треснул, чудище охнуло и завалилось назад, сметая с полок вдоль стен крынки и глиняные горшки. Семен, не полагаясь на удачу, рубанул еще дважды, пока уродливая башка не повисла на тоненьком ремешке. Вскинулся, тяжело дыша, весь взмокший, готовый ко всему, и устало опустил извозяканный в крови, скользкий топор. В избе больше никого не было, и спрятаться негде: от стены до стены сажени три, две лавки с ворохом одеял, стол с приставленными чурбаками да сложенная из булыжников пузатая печь. Земляной пол утрамбован и присыпан соломой, под потолком густо навешены сушеные веники. Жить можно. Семка Галаш обрел новый дом. Прогнивший, окровавленный, заваленный трупами, но, видимо, к этому стоило привыкать.
Аксинья, охваченная жаром, метавшаяся в бреду, пришла в себя рывком, взмокшая, расхристанная, дико вращая налитыми кровью глазами и жадно хватая воздух перекошенным ртом.
– Тихо, милая, тихо, все хорошо. – Семка, бдящий рядом, как пес, перехватил жену за плечи.
– Семушка. – Аксинья притихла. – Семушка. Где это мы?
Она не помнила, как Семка вернулся и отнес ее в избу на поляне.
– Дом ничейный нашел, – сообщил Семен. – Страшилища хозяев убили, а сами тут свили гнездо.
– Страшилища? – испуганно шепнула Аксинья.
– Победил я их, – похвастался Семка. – Вон валяется, только не пужайся. Нельзя пужаться тебе.
Аксинья глянула на дохлую тварь и ойкнула, вжав голову в плечи.
– Господи, спаси и помилуй, страх-то какой.
– Ниче, я с ними живо управился. Еще один за дверью лежит. А этого хотел вытащить, да слаб я совсем.
– Герой ты у меня, Семушка, богатырь.
– Ага, – усмехнулся Семен, – богатырь, на жопе волдырь. Воды хочешь? Колодец тут есть.
– Жутко хочу, – кивнула Аксинья и схватила протянутую деревянную кружку.
– Не торопись, ледяная, – предупредил Семен.
Аксинья пила долго, отфыркиваясь, пристукивая зубами по краю и проливая на грудь. Вернула кружку и робко спросила:
– Покушать ничего нет? Давненько не ела.
