– Покушать? – растерялся Семен, сам ничего не жравший с тех пор, как разбойники разорили родное село. От горя и боли забыл про еду. А теперь вдруг понял, что голоден до тошноты и рези в сосущем потроха животе. – Обожди, сейчас погляжу.
Он вскочил и заметался по избушке, заглядывая в корзинки и короба. Съестного не было, даже распоследней крошечки хлеба, даже луковки подгнившей и той не нашлось. Оно и понятно, на хрена чудищам человечья еда? В последней надежде загремел печной заслонкой и заметил в топке, полной раскаленных углей, ведерный горшок. Вытащил, не чувствуя жара, грохнул об стол и счастливо рассмеялся, увидев в посудине варево из репы, моркови и каких-то корней. От дурманящего запаха голова пошла кругом, рот наполнился вязкой слюной. Вот так удача! Семен нашел более-менее чистую щербатую миску и деревянную ложку, навалил еды и метнулся к жене.
– Глянь, какое богатство!
Аксинья привстала, потянулась к миске и тут же отпрянула, брезгливо прикрыв рот рукой.
– Семушка, ты чего? Ты зачем?
У Семки словно колдовские чары упали с очей. Он опустил взгляд и с трудом подавил испуганный крик. Посудина упала и перевернулась, выплеснув содержимое на пол: зеленые сгнившие сгустки, размокшие волокна и кишащих в жиже червей. Из кошмарного месива с укоризной поглядывал небесно-голубой человеческий глаз.
– Да что со мной? – ахнул Семен. – Помутилось в башке.
– Устал ты, Семушка. – Жена притянула к себе. – Измотался весь. Отдохнуть тебе надобно. И поесть. Без еды пропадем.
– Где ж я возьму? – сжал кулаки Семен. – Охотник из меня и прежде хреновый бывал, а теперь и вовсе ног волочь не могу. А на одной траве не протянем.
– А и не надо травы, – согласилась жена. – Помнишь, еще когда голод последний был, соседка Прасковья детишек лебедой кормила да сосновой корой. Довольная была, мол, гляньте, какие ребятишки пузатенькие у меня. Так они быстренько померли, а уж кричали так, что не приведи Господь Бог. Помнишь?
– Помню, – склонил голову Семка. Как тут не помнить, ведь нет для крестьянина ничего хуже голода. Сами в тот злой год выжили случаем. Повезло Семену устроиться на маслобойню к помещику Иволгину, так тот от щедрот разрешал каждый день фунт льняного жмыха с собой забирать. Тем и спаслись. Навсегда запомнил Семен, как возвращался в темную, закопченную курную избу и совал в жадно протянутые руки детей кусочки еще теплого влажного отжима.
– Не надо травы, – повторила Аксинья. – У нас и без травы еда есть.
– Нету у нас ничего, – возразил Семен.
– Много еды. – Аксинья оторвала его от себя, взяла руками мужа за голову и повернула к печи.
Там ничего не было, только сорванные со стены полки, глиняный бой и… туша дохлого чудища. Господи…
– Нет. – Семен перехватил руки жены. – И не вздумай.
– Так помрем, Семушка, и детишки без нас перемрут, – виновато улыбнулась Аксинья. – Думаешь, я сама хочу тварь проклятую есть? Не хочу. А надо. Потом замолим грехи, Боженька добрый, простит.
Семка молчал. Знал, Аксинья права. И от этой правоты становилось только страшней.
– Помрем, Семушка. – Аксинья заглянула в глаза. – А не хочется помирать. Ты глянь на уродика, шерсть на ём и перьюшки всякие. Значит, зверь он, а зверей есть не воспрещено. Не хочется, Семушка, помирать.
Семен отстранился и, пошатываясь, двинулся к дохлому чудищу, на ходу прихватив топор со стола. Руки тряслись, в горле встал противный горький комок. «Не хочется помирать», – набатом звенело в ушах, разрывая душу напополам. Бог простит. А нет, значит, так тому и бывать. Кто без греха? Господи, Отец наш небесный, помилуй раба божьего Симеона… Топор упал отвесно, разрубая толстую шкуру, кость поддалась лишь с третьего удара, свежее мясо призывно алело, упрашивая отрезать и положить на язык сырые куски. Мясо как мясо, ничего необычного, едали и хуже. Семка оттяпал заднюю лапу, отрубил лишнее и притащил дичину на стол. Если не знать, откуда богатство, можно подумать – оковалок дикого кабана. И шерсть похожа, такая же черная, жесткая. Вид немножко портили перья и наросты, похожие на чешую, да ничего, главное, не думать много о том.
Мясо, приправленное кровью, манило попробовать. Семка протянул руку, зажмурился и только каким-то чудом опомнился, отдернувшись в последний момент. Нет, нет, нельзя уподобляться зверям…
Он подбросил дров в раскаленную печь и долго смотрел, как с гудением разрастается палящий огонь. Потом вернулся, содрал шкуру, напластал мясо крупными кусками, сложил в чистый горшок, залил водой и отправил вариться. Не выдержав, украдкой облизнул пальцы, кровь была сладкой и пряной, от наслаждения онемело лицо и закололо язык. Семку повело, будто махом опрокинул он кружку крепкого меда, ноги стали вдруг легкими, голову охватил пьяный дурман. В брюхе требовательно урчало и чавкало. Окровавленная туша призывно алела в бархатной полутьме. Отринь условности и запреты, все это ложь, иди и вкуси, иди и вкуси…
Семка каким-то нереальным усилием воли отвел взгляд и повалился на пол возле жены.
– Не могу ждать, – простонала Аксинья. – Накорми меня, Семушка.
