Ну, значит, Господу так угодно. Семка тяжело уселся, исподлобья поглядывая на чудь. Бесовы дети, исчадия самого Сатаны. Начиная с послепотопных времен, чудь владела землями от Волхова до самого Студеного моря, подчинив все окрестные угорские племена. Порядок наводился огнем и мечом, непокорные вырезались под корень, тысячи рабов умирали на стройках и в шахтах, умножая сказочные богатства вааров. Армии белоглазых ходили в набеги во все стороны света, раздвигая границы и сокрушая врагов. Так длилось, пока с заката не пришли первые люди славянского языка. Гордые, смелые, вольные. Ожиревшая империя чуди рухнула, уцелевшие остатки великого народа растворились в чащах и неприступных горах. В напоминание о былом величии остались стершиеся предания, развалины диковинных городов, огромные могильники и мощенные камнем дороги. И лютая ненависть, скрытая под сенью черных лесов.
Ваары приблизились – движения были мягкие и плавные, – они словно плыли во влажном воздухе, пропитанном прелью и терпким запахом гниющего дерева. Мужики или бабы, хер его разберет. Чудь вся на одно лицо: тощие, высокие, безобразные. Семен инстинктивно отвел взгляд. Каждый ребенок в Новгородчине с молоком матери впитывает истину – смотреть в глаза ваарам запрещено. Белесые зенки обладают колдовской силой, запросто подчиняя своей воле людей. Зыркнет такое пугало в глаза – и пропал человек, превращаясь в послушного перепуганного раба. И вроде терять уже нечего, а страх тот на веки вечные вбит. Семен тяжело вздохнул и опустил жену на пружинистый мох. Думал, вырвал у судьбы долечку счастья, а оно вона как вышло… Аксинья в себя не пришла. И хорошо, без мучений умрет…
Над ними нависли корявые тени, ваары заговорили между собой на протяжном, напевном, совершенно не сочетавшемся со страшными харями языке.
Один подступил ближе и небрежно пихнул человека ногой.
– Ноис улос, лиеро, – в голосе слышалось презрение.
– Олемме уставалиса, синулле, коир, – добавил второй, и оба рассмеялись смехом, похожим на перестук стеклярусных бус.
– Весело, падлы? – обиженно буркнул Семен. – Ну-ну, веселитесь, скоро бошки вам откромсают.
– Зачем ты тащишь с собой мертвеца, грязная тварь? – спросил по-русски ваар, непривычно коверкая и растягивая слова.
– Живая, живая она, не трогайте. – Семен попытался закрыть Аксинью собой, но беспомощно завалился на бок и шумно проблевался ваару на украшенные костяным бисером и янтарем сапоги.
– Ликанен ротта! – выругался облеванный под смех сотоварища и вскинул непривычное оружие – зазубренный клинок на длинной рукояти – над бедовой Семкиной головой. Ну вот и конец. Кончился раб божий Семен…
– Одорта. – Ваар вдруг оборвал смех. – Викаа ханесса он итаин.
Смертоносный клинок застыл, словно лесной воздух вдруг уплотнился и удержал острую сталь. Ваар, остановивший собрата, гибко присел на корточки и потянул носом, принюхиваясь к Семену.
«Ну вот, значит, сожрут», – обреченно подумал Семен. Всякому ведомо, чудь на подобные пакости – огромные мастера. Нет у них ни жалости, ни чести, ни стыда. Падальщики по сравнению с ними – божьи овечки. Набег вааров подобен всепоглощающему пожару. Застарелая ненависть вспыхивает негасимым огнем: вспарывают животы, сжигают живьем, рубят на части, насилуют всех без разбора, упиваясь воплями жертв, оставляя после себя лишь пепел и горы обезображенных тел.
– Хён он эпакуоллут, – выдохнул чудин и отшатнулся от Семки.
– Эпакуоллут? – неверяще переспросил второй.
– Капиналлинен, си йока эн куаллут. Эт вои каскеа.
Семен не поверил глазам. Ваары, богомерзкие твари, созданные лишь пытать, убивать и разрушать, пятились от них, опустив оружие и упершись взглядами в сырую траву.
– Вы чего, мурла поганые, брезгуете? – ошеломленный Семка пополз следом за ними. – Стойте, суки!
Но ваары уже исчезли в подлеске. Были и нет, даже ветки не дрогнули – словно туман сдуло налетевшим ласковым ветерком. Семен подавился хриплым смешком. В тот момент он еще думал, что сам Господь отвел от него в тот час большую беду. Семка верил. Хотел верить. И лишь много позже понял, что лучше бы тогда, на заросшей лесной дороге, чудь убила странного человека с женщиной на руках. Идущего подальше от Бога навстречу терпеливо ждущему Сатане.
Обжитые места начались верст через пять после встречи с ваарами. Сначала Семка приметил на обочине старый рассохшийся поклонный крест-голубец. Такие ставят в местах, где божьей помощью удалось избавиться от напасти, или над могилами путников-христиан, если нет возможности увезти на погост. А еще такие кресты подальше от людских глаз ставят раскаявшиеся убийцы. Когда-то давно Семка сам вкопал такой на старом языческом капище. Десять верст пер на хребте, сквозь болота и лес. Хотел прощение через искупление получить. Вышло совсем хреново, видать. Вот и этот голубец напоминал о былом. Доски крыши растрескались и поросли влажным мхом, грубо вырезанный распятый Христос почернел и утратил человеческие черты. Совсем недавно возле креста кто-то был: на заляпанной восковыми подтеками перекладине торчал огарок тонкой свечи.
