– Приветствую именем Новгородской республики, Господина Великого Новгорода, его народа и Сената, – отозвался Арсеньев, чуть пристав на стременах. – Я подполковник Арсеньев, вы, поди, наслышаны про меня. При мне подполковник Шрайдер из «Черных рот» да местный Заступа, вурдалак Рух Бучила. Высшим командованием уполномочены вести переговоры. Честь имею.
– Знакомые имена, – Серафима-Анна нехорошо усмехнулась. – Жаль, что мы повстречались на переговорах, а не на бранном поле.
– И мне жаль, сударыня. – Арсеньев коснулся краешка шляпы. – С преогромным удовольствием изрубил бы всех здесь присутствующих. Но сейчас не об этом. Приступим?
– Пока не начали, мне нужно несколько минут. – Анна-Серафима взглянула на Руха. – Мне бы хотелось переговорить с Заступой тет-а-тет. У нас осталось несколько нерешенных вопросов. Позволите?
– Почему нет? – Арсеньев удивленно покосился на Руха, а тот изобразил искреннее недоумение.
– Вы, что ли, знакомы? – прошипел Шнайдер.
– Длинная история, потом расскажу, – соврал Бучила, не собираясь ничего рассказывать ни сейчас, ни потом и всей душой желая унести эту тайну в могилу. Хорошо, пока никто не узнал, как он провел атаманшу бунташников прямо в село и ворота через это едва не просрал. Если всплывет правда, шуму-то будет, шуму, не приведи Господь Бог.
Он быстренько пошагал навстречу спешившейся Серафиме. Или Анне. Или как ее там? Встретились в центре поляны, Серафима остановилась, в глазах запрыгали искорки, и она промолвила:
– Ну здравствуй.
– И тебе не хворать, бессовестная лживая сука, – вежливо поприветствовал Рух, борясь с желанием садануть тесаком как раз между этих блудливо блещущих глаз.
– Можно ли так с царицей? – удивилась она. – Хоть бы на колени встал ради приличия.
И перед ним и правда стояла царица. От прежней Серафимы, простой, понятной и где-то даже родной, не осталось никакого следа. От этой женщины с лицом Серафимы исходила властная сила и уверенность человека, привыкшего повелевать. Изменилась осанка, изменился взгляд, изменилась походка. Она и одновременно не она.
– Сама на колени вставай, – буркнул Рух. – Ты передо мной виновата кругом. Все просчитала, змеища?
– Ну не все, но старалась, – кивнула Серафима. Или Анна, хер ее разбери. – Мне надо было попасть в село, наши все раньше проскочили, а потом калитка захлопнулась и чужаков перестали пускать. Кстати, умное решение, но запоздалое.
– Задним-то умом мы сильны, – согласился Бучила, – на том испокон веков и стоим.
– Да ты себя не кори, – утешила царица. – Люди мои прознали, что ты с последними беженцами идешь, я и села на хвост. Дальше просто повезло. Я могла погибнуть, ты мог не взять нас с собой, но риск стоил того. Открыть проклятые ворота было единственным шансом для нас, слишком важное дело, чтобы доверить его кому-то еще. Вышло как вышло.
– И дочь с собой потащила. Или не дочь? Тебе же ни на грош верить нельзя.
– Дочь, – улыбнулась Анна. – Трое их у меня, Аленка старшая, давно к делу приставить пора. А несчастная женщина с ребенком больше располагает к себе.
– Ну да, располагает, – согласился Рух. – Я на том погорел. Ладно, к черту все это, мне одно интересно: кто ты такая?
– Мать, Крестьянская царица, жена и вдова, – пожала плечами она. – Звать меня Валентиной Кисловой, родом из Ладоги я. В голодный год продали меня родители в проезжающий мимо бродячий театр. Сначала прислуживала, потом стала махонькие роли играть, а как подросла и похорошела, выбилась в актрисы из первых. Говорят, талант у меня. Ездили по стране, народ веселили, замуж вышла за акробата из труппы, за лучшего во всем свете мужчину, а там и детишки пошли. В прошлом году угораздило нас оказаться в окрестностях Богоявленского монастыря, а тут как раз восстание «Детей Адама», и началось. Мы бежать собрались подальше от всего этого, да словили нас возле Кудровки монахи с местными мужиками. Донес кто-то на нас, мол, ставим мы богомерзкие пьесы, где Господа и Святую непорочную Церковь хулим. А у нас и правда представление было про жадного попа и хитрого мужика, преогромнейший имело успех. Хотели арестовать, а муж мой, Андрюша, горяч был до невозможности, схватил оглоблю и давай монахов шугать. Тут и убили его, головушку буйную разбили, кровушкой залился и отошел. И многих из наших побили до смерти, театр разграбили и сожгли. Меня в яму, детей в монастырь: думала, не увижу вовек. Но тут заявились адамчики, чернецов на деревьях развесили, ямы открыли. И взяло меня зло, пошла к главному бунтарю и представилась чудесно спасшейся царицей Анной. Была у нас пьеса про нее, я в ней играла главную роль. Метку царскую для достоверности показала. – Она дернула воротник, обнажив левую грудь до розового ореола соска, открыв бесформенное родимое пятно. – Если уметь убеждать, оно на корону похоже. И поверили мне, а может, и не поверили, да оказалась нужна. Так и стала я Крестьянской царицей и не жалею о том. Много зла совершила и много добра, а чего больше – одному богу весть.
– Дура ты, – фыркнул Бучила. – Теперь и тебе конец, и детям твоим. Стоил того этот фарс?
