– Упыря убейте, упыря! – донесся прерывистый голос, и тогда Бучила наконец увидел ее. Во главе адамчиков, с саблей наголо, мчалась Серафима Кочева, а позади, за спинами нападавших, нетерпеливо подпрыгивала Аленка, похожая на мокрого воробья, и тоже вооруженная широким ножом. Да что за херня? Они же при Ионе, в безопасности, в храме божием должны быть. Господа о спасении усердно молить… Хотя ответ он уже знал. Рух Бучила, великий и ужасный, почитающий себя самым умным на сто вёрстов округ, сам, своей волей, привел бунташников в родное село.
Серафима накинулась, словно разъяренная кошка, пластая саблей с неожиданной для бабы сноровкой. Красивое лицо перекосилось от злости, глазища окаменели. Навстречу кинулся домовой. Кривое лезвие скрежетнуло по подставленной сечке и самым кончиком чиркнуло нелюдя под кадыком. Домовой захрипел и схватился за смертоносный клинок, давая Бучиле единственный шанс.
– Ты чего вытворяешь, сука? – вызверился он и рубанул тесаком, целя в бурно вздымающуюся упругую грудь.
Серафима не ответила, упрямо сжала губы и рванулась в сторону, избегая удара, выдернув саблю вместе с отсеченными пальцами из пятерни умирающего домового. Их тут же разнесло водоворотом схватки, на Руха насели сразу двое дюжих бунтовщиков, вооруженных ржавым мечом и устрашающим кирасирским палашом.
Бучила парировал два сильных замаха и пропустил третий, почувствовав тупой удар и противную сырость под плащом. С боков поддержали домовые, оглушительно рявкнула «приблуда», и грудь бунташника раскрылась огромным алым цветком. В страшной ране, среди обломанных ребер, пульсировали фиолетовые кишки. Второй адамчик растерялся, сбавил пыл и тут же лишился левой ноги.
– Уходим! Уходим, мать вашу дери! На стену! – послышался крик Серафимы, и оставшиеся бунташники побежали, не дожав защитников ворот самую чуть. Чего это они? А, вона чего. Из прилегающих улиц, раздирая серую предрассветную дымку, хлынуло славное нелюдовское ополчение, числом примерно в полсотню. Правуня все же успел.
Уцелевшие в сече адамчики стремительно карабкались на стену и без раздумий прыгали вниз, спасаясь от подоспевшего подкрепления. Среди них мелькали Серафима с Аленкой. Проклятая баба замерла на гребне стены и встретилась глазами с Бучилой. Губы женщины скривились в досадливой усмешке, и Рух больше всего жалел сейчас, что под рукой нет пистолета. Серафима пару мгновений была как на ладони – взять бы да прострелить дурную башку. Рух опрометью бросился к лестнице, надеясь успеть хотя бы в последний момент рубануть эту гадкую тварь. Пригрел змеищу, у самого сердца пригрел! Подоспевшее ополчение открыло нестройный огонь, над головой свистнули пули и арбалетные болты. Замешкавшийся на башне бунташник поймал спиной две стрелы и пролетел мимо, широко раскинув руки и нечленораздельно вопя. И лучше бы умер в полете, потому что внизу поджидали уцелевшие домовые.
Бучила ворвался на прясло и успел увидеть, как Серафима спустила со стены Аленку. Послышался испуганный девичий вскрик, девка пролетела две сажени и упала на руки поджидающих бунтовщиков. Всего их там было сотни две или три, и они уже отступали, утекая в туман. Что, бляди, выкусили? Рух рванулся к Серафиме, но та уже перевалилась за стену и исчезла с той стороны. Оставался вариант сигануть следом за ней, но это было совсем уж глупо и необдуманно, даже для распаленного схваткой, кровью и ранами упыря. Бучила привалился к бойнице и увидел, как плотная группа адамчиков задает стрекача, прикрывая Серафиму и Аленку собой. Он заметался по стене и увидел заряженный самострел в руках зарезанного воротного стража. Вырвал оружие и навел, целясь Серафиме в спину. Шанс был только один. Аленка, семенящая за матерью, оказалась на линии выстрела, но Бучила не сомневался. Мелкая сучонка виновата сама. Арбалет хлопнул и завибрировал, болт сорвался, с грозным свистом разрезая ползущую клочьями полутьму и… воткнулся в поясницу бунташнику, бегущему слева от Серафимы. Да твою же мать! Рух в ярости отшвырнул самострел. Раненый адамчик захромал и упал. Разбитые банды бунташников бежали от нелюдовских стен, горели башни, воняло дымом, бахали отдаленные выстрелы, орали обрадованные победой защитники. За спиной слышался приглушенный вой. Выжившие домовые валились на колени и оплакивали павших сородичей. На севере загудели боевые трубы, ударили барабаны, со стороны Птичьего брода в мягком золотистом свете рассветного солнца показались плотные квадраты пехоты и массы кавалерии, запирая адамчиков в пойме реки. Гордо реяли знамена с алым вздыбленным львом, являя взору припершуюся к шапочному разбору славную новгородскую армию.
– Напоминаю: говорить буду я, – сказал полковник Арсеньев, крайне неприятный и надменный тип с щегольскими тонкими усишками, острыми чертами лица, длинным носом и скошенным, чисто выбритым подбородком. Небольшая кавалькада остановилась на краю поляны в сердце жиденькой осиновой рощицы, недалеко от реки.
