– Береженого огнестрел бережет. – Бучила проверил, как ходит в ножнах тесак, и вытащил из-за пояса два пистоля, предусмотрительно снаряженные серебром. Только мратняка и не хватало для полного счастья, мать его в душу ети! А кто сказал, что будет легко? Искал бы в жизни простые пути, поселился бы в Новгороде в шикарных апартаментах и загулявшим пьяницам кровь из глоток пускал. Ну все, вроде готов. Рух встряхнулся и подмигнул Никанору. – Пошли, отче, посмотрим, стало быть, на источник зла. Или здесь подождешь, благодетель коровий?
– Нет уж. – Никанор глянул на мавку и стыдливо потупился. – Я с тобой, уж лучше злодейский источник, чем искушение сатанинское.
– А я б поискушался разок или два, – ухмыльнулся Бучила. – Ну ладно, держись меня. А ты, голозадая, дуй отсюда и не оглядывайся.
Тропа выводила на туманный просвет. План возник сам собой: красивый, стройный и безумный до полного безобразия. Мратняк – скотина опасная, на лешего похож, да не леший. Нечисть колдовская из гнилого дерева и лежалого мяса, а ума как у глиняного горшка. Живое жрет, мертвое жрет, все, в общем, жрет и не давится, тварь. Два года назад под Торжком Лесная стража выследила одного и загнала, так пока прибили, мратняк дюжину драгун разорвал вместе с конями. Кишки по всем елкам висели. Вот сейчас и поглядим, кто кого… Никанору говорить не стал, нечего отца святого пугать.
Рух замер на краю мрачной поляны размером саженей в полста, окруженной высохшими пожелтевшими елками, с растущим аккурат посередке дубищем. От вида деревины захватывало дух. Толстые ветви подпирали рваные черные облака, внутри выгоревшего, расколотого молниями ствола хоть пирушку закатывай на десяток персон. Пышная крона накрывала поляну плотной непроницаемой тенью, убивая на корню траву и кусты, оставляя бурую мертвую землю, заваленную желудями и прошлогодним листом. Желудей были тысячи: крупных, коричневых, с ноздреватыми шляпками. Ростков не дал ни один. Могучий дуб, закрыв солнце и свет, убивал собственных чад. Из перегноя густо торчали кости: свежие белые и древние позеленевшие. Человеческие и звериные, и не было им числа. Не поляна, а кладбище. Пялились черными провалами глазниц черепа, щерили в жуткой ухмылке беззубые рты. Грудные клетки и хребты настилали затейливые страшные кружева. Ни одного целого скелета не было. Костяной лом во мху и гнилье. У Никанора и приблудной коровенки, несмотря на июнь месяц, из ртов вырывался морозный парок. В остальном – тишина и полная благодать. Так бывает, когда все вот-вот сорвется в тартарары.
– Ты, отче, с говядиной своей прогуляйся до дуба, глянь, что там к чему, – понизил голос Бучила. – А я краешком пройдусь, вдруг в лесу затаилась гадость какая.
– До дуба? – Никанор нервно сглотнул, не сводя с дерева глаз. – До дуба это можно.
Он покрепче сжал палицу, намотал на кулак веревку и осторожно вступил на листвяной перегной. Корова шла за ним, как за родным. Шаг, второй, третий… Бучила бессознательно считал про себя, стараясь охватить взглядом всю поляну от края до края и не зная, откуда выскочит Страж. Где же ты спрятался, мразь? Риск огромнейший и ставка велика, но иначе нельзя. Не самому же идти, в конце-то концов. Себя надо беречь и любить. Тут одна надежда – мратняка хитростью взять, на живца. Скотина и так на мясо рано или поздно пойдет, такая судьба, а поп… разве не всякий поп мечтает в мученики определиться Господу под бочок?
От напряженного ожидания ломило виски. Снова зарядил мелкий пакостный дождь, укрывая поляну сырой пеленой. Человек и корова одолели половину пути, и тут куча валежника слева от дуба взорвалась вихрем палого листа, хвороста и костей, выталкивая на свет божий страшилище размером со среднюю лошадь. Тощее, приземистое и черное, с треугольной приплющенной головой, едва заметными глазками, ломаным провалом носа и пастью, полной желтых клыков. Тело твари, распластавшееся в прыжке, поджарое и жилистое, обросло мхом, кусками облезающей шкуры, спутанным волосом и древесной корой. Когтистые лапы рассекли сгустившийся воздух, целясь в Никанора и несчастную коровенку. Надо отдать должное – священник не сплоховал и не ударился в панику, а развернулся к твари и прикрыл корову собой. Рот Никанора распахнулся в беззвучном крике, рожа перекосилась. Счет пошел на мгновения.
