– Да ты прямо сыщик! – восхитился Бучила. – А я думал, змий летучий о трех головах!
Корова, услыхав голоса, подняла башку и уставилась темными внимательными глазищами. Кончик правого рога обломан, на лбу приметное белое пятнышко, на шее обрывок веревки. Скотинина как скотинина, но отчего-то по спине пробежал противненький холодок.
– Здра-асьте, – протянул Рух, осторожно подходя ближе. – А чего это мы тут делаем?
Корова протяжно мукнула, не выказывая ни беспокойства, ни страха, словно пастись в двух шагах от мертвой деревни было в порядке вещей. В глазищах читалось равнодушие, дескать, шляются всякие, отрывают от важных делов.
– Иди сюда, голубушка. – Никанор вытянул руку.
– Не трожь, – предупредил Бучила.
– Почему?
– По кочану. Ты и вправду дурак? Вся скотина в деревне волками и мертвяками сожрана начисто, а эта, вся такая красивая, прыгает на лужку, словно в коровьем раю. А до леса сотня саженей. И пастуха я тут вроде не вижу. По мне, подозрительно.
– С ума ты, Заступа, сошел. – Никанор коснулся коровы. Та дернула вздутым боком и чуть отступила.
– Ну так целуйся с ней. – Рух обошел корову и двинулся к лесу. До животины ему дела не было, без нее забот полон рот. Речушка оказалась всего с пяток шагов шириной. Не речушка – ручей. В темной торфяной воде вилась гнилая трава, по течению плыли мелкие ветки и листья. Узкий мосток из березовых жердей угрожающе шатался и надсадно скрипел.
– Злой ты, – сказал догнавший упыря Никанор, волоча покорно перебирающую копытами корову за собой.
– Ты добрый, – отмахнулся Бучила. – Нам сейчас заняться больше нечем, как корову твою опекать.
Он первым переступил черту, разделяющую поле и лес. И без того пасмурный рассеянный свет сменился влажной сумрачной полутьмой с запахом прели и прокисших грибов. Огромные ели спускали тяжелые намокшие лапы до самой земли, устланной прошлогодней порыжелой хвоей. Мокрые заплесневелые стволы подпирали свинцовые небеса. Тишина стояла мертвая, продирающая до самых кишок. Не трезвонили зеленушки, не стучали дятлы, не вели кукушки свой мерный отсчет. Будто и не июнь на дворе. Пакостная погода все живое загнала по норам и дуплам.
– Жутко как, – поежился Никанор.
– Будет только хуже, это я обещаю, – оскалился Рух, вытащил из кожаной сумки манок – собачий череп на рукоятке из обломка бедренной кости – и спросил ошалевшего священника: – Нравится?
– Не очень, – признался Никанор. – Точнее, вообще не нравится. Снова гадость какую затеял?
– Прямо уж гадость, – обиделся Рух. – Вечно ты на меня наговариваешь. Это, между прочим, Костяное ботало – лично, своими руками собрал. – Он тряхнул погремушку, издав глухое противное бряканье. – В любом хозяйстве самая незаменимая вещь; внутри зубы самоубийцы, вороньи когти и могильная земля. Слыхал какой звук? Просто песня!
– Богохульство, – перекрестился Никанор.
– Ага, оно самое, – согласился Бучила. – Вся окружная нечисть, какая услышит, мигом примчится сюда поглядеть. Манит их ботало костяное, никакого удержу нет. Если спросить чего надо или расторговаться, греми в ботало. Куда лучше, чем по лесам и оврагам неделю искать. Но есть и обратная сторона: захочешь, к примеру, на титьки русалочьи посмотреть, а вместо русалочки припрется шишига зубастая, и неизвестно, кто на чьи титьки будет в итоге смотреть. Ботало не разбирает, кого звать, поэтому держи ухи востро. Увидишь, что бегу, – беги следом и не оглядывайся.
Рух поднял ботало повыше над головой и забренчал на весь лес, мерзким шумом разгоняя густую застойную тишину. Колдовской погремушкой он давненько не пользовался (годиков пять, почитай) и посему за результат ручаться не мог: кто его знает, может, выдохлись чары. Надо было надергать новых зубов, да чего уж теперь. Противное бряканье расплывалось в прелой лесной полутьме, наливая голову кипящим свинцом. Колени ослабли. Рядом беспокоился и топтался на месте Никанор, успокаивая корову. Животина чувствовала в музыке угрозу и крутила башкой.
Долго ожидать не пришлось: у Бучилы еще не устала рука, как из-за стены деревьев выскользнула легкая незаметная тень. Молодая голая девка, почти неразличимая в зарослях, с темно-коричневой кожей, небольшой грудью и волосами, похожими на тонкие корешки. Она стояла и с любопытством посматривала черными глазищами на незваных гостей, чуть склонив голову на плечо.
– Заступа, – тихонечко позвал Никанор.
– Вижу, тише давай, не спугни. Боязливые они, страсть.
– Кто это?
– Мавка, – отозвался Бучила. – Она же навка, она же бисица, она же лоскотница. Народ такой лесной, слышал небось. Сами себя маэвами кличут, к нечисти отношения не имеют. В чаще живут, ручьи и рощи старые берегут, молятся непонятно кому, вреда от них особого нет. И не вздумай креститься при ней, увижу – убью!
– Очень мне надо, – Никанор возмущенно фыркнул. – Я и глядеть не буду – тьфу! – срамота.
– Во, точно, на корову свою смотри, – огрызнулся Рух, приветливо махнул боталом и позвал: – Эй, милая! Подойди, не обидим, разговор к тебе есть.
