Анна села рывком и захрипела, выкашливая мутную кислую воду и не понимая, кто она и откуда взялась. Все кости будто сломались, осколками располосовав сердце, легкие и требуху. От жуткой боли темнело в глазах. Анна с трудом поднялась на четвереньки, но руки подломились, и она упала лицом в жидкую глину. «Грязь, грязь, замаралася вся, а надо блюсти чистоту, – мысль в гудящей голове появилась непонятно откуда. – Мать будет недовольна… Мать? Какая мать?» Память вернулась ослепительной вспышкой: сладкие ночи в старом амбаре, огромная рогатая тень, резкий запах прокисших яблок, томная нега жарких объятий, сплетение лоснящихся от пота тел на ковре из цветов и листвы, безмерное счастье, в котором можно тонуть, а потом… Федор. Анна с размаху ударила кулаками по луже, взметнув облако сверкающих брызг, и поднесла пальцы к глазам. «Руки, руки в крови, Господи… Федю убила! – Как наяву видела себя и Марию, обнаженных, хохочущих, сумасшедших, кромсающих на кровати безголового мертвеца. – Федю убила… и еще много кого». Парень с волосами цвета соломы падает от удара серпом; волосатый мужик воет, закапываемый в яму живьем; пойманный на дороге монах трясется, видя крест, гвозди и молоток; седобородый старик без тени страха ожидает смерти, видя, как приближаются окровавленные голые бабы с кольями и ножами в руках. Как, Господи, как? Почему? Господь молчал, только небо плакало мелким дождем, и Анна плакала вместе с ним в тщетной попытке смыть гнойные нарывы смертных грехов с проданной за копейки души. Долгожданное счастье оказалось ложью, мороком, жестокой шуткой заскучавшего Сатаны. Никакой любви не было, лишь помутнение разума, реки крови и череда ужасных смертей. Отныне молись не молись, кайся не кайся – преисподняя ждет. Анна сама раздула пламя, и котел уже закипел.
Она встала, хватаясь за сгнивший забор, и поплелась в холодную пелену волнами накатывающего дождя. Шаталась, скользила и падала, но всякий раз поднималась, продолжая свой путь. В голове грохотал набат, перед глазами плыло, город превратился в размытые полосы. Как дошла до Храма, не помнила, девки, охранявшие ворота в бывший дом бургомистра, согнулись в поклоне, почтительно шепча за спиной: «Благовестница, благовестница…» Благих вестей Анна сегодня не принесла. Только стыд, горькое разочарование и раскрытый обман. И единственный терзающий душу вопрос: «За что все это, за что?»
Перед дверью в терем Анна схватилась за виски – ее повело, острая боль полоснула кнутом и тут же ушла. Внутри царила похожая на паутину зыбкая полутьма. Невесомые пылинки кружились в слабых лучиках света и царапали кожу. Запах трав и яблоневого сада, витавший еще утром, куда-то пропал, теперь здесь пахло плесенью и гнильем. Стены, прежде разрисованные яркими цветами, вычурными орнаментами и словами о всеобщей любви, были покрыты оскалами демонических харь и угловатыми надписями. На огромной, от пола до потолка, грубо намалеванной фреске бесы сношались с женщинами, тут же убивали и пожирали истекающие кровью тела. Еще утром здесь была чудесная картина: нагие прекрасно сложенные девы извивались в сладострастном танце перед женщинами с венками на головах. Значит, и это был всего лишь обман? Под ногами хрустели изрубленные расколотые иконы, острые щепки впивались в босые ступни. Испоганенный исцарапанный лик Богородицы превратился в похабную морду. Неоскверненными остались только глаза, смотрящие на Анну со скорбью и жалостью. Так родители смотрят на непутевых детей.
Запах протухшего мяса становился сильней, жирным налетом оседая на волосы и лицо. На полу засохли длинные черные полосы. Анна переступила порог и едва подавила испуганный вскрик. Пустой желудок подкатил к самому горлу. Под ногами хлюпала кровавая жижа. Большая горница была превращена в скотобойню. Мертвецы валялись вповалку, друг на друге, неестественно вывернув ноги и руки. Скалились в жутких ухмылках раскрытые рты, пузырились кольца сизых кишок. Мужчины, женщины, дети. Свежие, сгнившие, порубленные на неряшливые куски – кошмарное подношение темной богине, упивающейся кровью, болью и разложением. Анна, не останавливаясь, подхватила прислоненный к деревянной колоде топор. Ручка была противной и скользкой, на ржавом лезвии налипли длинные светлые пряди. Почему раньше не замечала? Оказывается, так просто не замечать… Не знать… Не верить… Тонуть и тонуть в омуте паскудной и мерзостной лжи…
