В следующей горнице люди снова лежали вповалку. Теперь живые. Паства Великой Матери отсыпалась после шальной ночи, пролетевшей в свальном грехе. Сопение, причмокивание, надрывные вздохи. Стон. Анна брезгливо скривилась, воняло прокисшим потом, застарелой мочой и дерьмом. Голые истощенные бабы валялись на сгнившей соломе в лужах из нечистот. По грязным телам шмыгали облезлые крысы. Не было в том ни любви, ни счастья, ни красоты. И самое страшное – еще на рассвете Анна, довольная и радостная, лежала тут, среди них. Под потолком плыл горький сизый туман, дым от разложенного посреди горницы очага. На багровых углях кипел и булькал пузатый четырехведерный котел. Рядом на корточках сидела косматая старуха, морщинистая, страшная, с отвисшими пустыми грудями, помешивая варево засаленным черпаком. Увидев Анну, безобразно осклабилась, показав голые десны с черными пеньками зубов. В котле плавала вываренная человеческая голова. Анна с трудом сдержала рвотный позыв. На губах застыла мерзкая жирная пленка. Утром Анна с аппетитом хлебала из огромной посудины. И не раз варила мясо сама… Разверзшийся под ногами ад не имел ни остановки, ни дна. Она падала и падала сквозь бесконечные огненные круги и вопли караемых грешников. Один голос, слабый, исполненный муками, принадлежал ей самой. «Людоедка, людоедка…» – билось и гремело в висках.
Анна сжалась в предчувствии скорой расплаты. Господь не простит. И она не думала о спасении, Анна лишь желала смыть этот страшный позор. И умереть. Легко наложить на себя руки, зная, что врата Рая закрыты для тебя во веки веков. Рукоять топора раскалилась, обжигая ослабевшие пальцы.
Дверь в покои Матери отворилась бесшумно; тьма отторгала свет – свет корчился и слабел, рассекаясь на полосы и жидкий туман. Знакомый аромат забродивших яблок и затаившегося дикого зверя коснулся ноздрей. Голова закружилась, и Анна едва не упала. Десяток свечей вспыхнули одновременно, едва разбавляя хищную темноту. Владычица сидела на троне из корней, веток и лишенных плоти костей. Высокая, статная, дивно красивая, с крупной грудью, торчащей из лоснящейся шерсти, покрывающей поджарое тело. Рога тонули во мраке, напоминая ветви мертвого дерева. Аспидные, абсолютно ничего не выражающие глаза смотрели сквозь Анну, сквозь стены, сквозь мироздание, сквозь первозданный хаос черных небес. Как можно было усомниться в Матери? Откуда взялась крамольная мысль? Хочешь предать ту, что подарила тебе безбрежное счастье? Анна встряхнулась. Обман, снова обман, больше я не куплюсь. На троне надменно разметалась хитрая, лживая, жестокая тварь. Тварь, одурманившая Анну и остальных. Тварь, заставившая их потерять все в обмен на пустоту и божье проклятие. Нечисть, приказавшая убивать мужей, сыновей и отцов во имя себя. Чудовище, разжиревшее на смертных грехах, вволю напившееся крови, горя и мук.
Анна замахнулась, топор словно налился свинцом: Мать не пошевелилась, не дернулась, не отпрянула, спокойно ожидая разящий удар. Чернильно-агатовые, пронзительные глаза теперь смотрели на Анну. Прямо в голову, прямо в душу, прямо в сердце, продирая до самых кишок. Глаза ждали, глаза испытывали, глаза лучились любовью и добротой.
– Тебе меня больше не обмануть, – прохрипела Анна, стряхивая нечистую пелену.
Но Мать не собиралась обманывать. Когтистая лапа вытянулась из темноты и нежно коснулась Анны чуть выше пупка. Прикосновение было теплым и успокаивающим. Так ребенка касается счастливая мать. Или отец… Внутри у Анны вдруг что-то шевельнулось. Она ахнула и едва не осела на подкосившихся тряпичных ногах. Топор с грохотом выпал из рук. Анна недоверчиво провела ладонями по животу. Изнутри, словно откликаясь, последовал мелкий толчок. Потом еще и еще. Глаза Великой Матери сверкали во тьме. Мать улыбалась. Анна разучилась дышать. Несчастная и жалкая в своем проклятом бесплодии, Анна вдруг понесла. У нее будет ребенок. От этой мысли захотелось взлететь. Чудо, настоящее чудо! А разве нечистая тварь может творить чудеса? Анна всхлипнула и повалилась мешком. Свечи потухли, и снизошла спасительная чистая темнота. Анна вновь вся без остатка тонула в яростном пламени жаркой любви.
Церковные кресты и тесовые крыши проявились сквозь мутную пелену угрюмо сеющего дождя, обещая в обычное время сытный ужин, сухое белье и уютное тепло разогретых печей. Ага, как бы не так. В Ушерск Рух возвращался в самом наипоганейшем расположении духа. Обратный путь всю душу повымотал – неслись как угорелые, последние кишки растрясли, ступица на телеге аж треснула, едва докатили. Так еще Никанор всю дорогу молчал, нахохлившись на облучке растрепанной мокрой вороной. Поп и до того не особо разговорчивый был, а тут совсем воды в рот набрал. Рух пару раз пытался начать светскую беседу о погоде, бабах и видах на урожай, но, наткнувшись на стену напряженного молчания, плюнул и остаток дороги тупо пялился на вымокшие поля и лесные опушки, укутанные саваном гнилого тумана. Найденная и удочеренная попом коровенка послушно семенила на привязи позади.
