Был там маленький носатый человек, заказавший телефон с Москвой и поэтому то и дело выбегавший в коридор, — как выяснилось потом, известный режиссер. В глубоком кресле лежал обессиленный доцент, только что, как он сам сказал, поставивший шестнадцать двоек.
Были два элегантных джентльмена из столь неудачно выступавшей в том сезоне футбольной команды «Зенит».
Был спокойный молчаливый грузин, по фамилии Комикадзе, который, собственно, и угощал сегодня всю компанию.
Вдруг я почувствовал — что-то приближается... что-то такое, для чего все и собрались... И вдруг все загудели... тихо... я сначала думал, мне слышится... а потом все громче, громче, и вдруг запели. Старинные песни, грустные. Очень здорово пели.
Мне Комикадзе сказал:
— Ты пока не пой. Я кивну, когда тебе вступать.
Но так и не кивнул.
Женщин было трое. Две, хоть и действительно в черных чулках, все же вполне, а третья, хозяйка — так вообще в большом порядке.
Потом мы ехали со Славой в метро, уже пустом.
— А что, — спросил я, — это вся ее квартира?
— Ну да. А она женщина слабая, так у нее каждый вечер человек двадцать пасется.
— А муж ее где же?
— Муж, честно говоря, объелся груш.
— Понятно.
Дальше мы ехали молча.
После этого, как-то незаметно, я стал бывать у нее все чаще... Уже сама квартира была очень интересной. Сначала темный широкий коридор, и от него уходят в стену узкие скрипучие лесенки, и там были маленькие комнатки, с пыльными цветными стеклами, заваленные всяким уютным хламом. Хотя сама главная комната была довольно обычна — широкая тахта, низкий столик, бордовый свет торшера. У изголовья потрескивал приемник... Я словно уже помнил все это.
В другом углу, до потолка — жестяной цилиндр печки. Дом был старый, и отопление печное. Перед горячей дверцей железный лист, а дальше валялась изодранная медвежья шкура. Здесь, открыв дверцу и грея лицо от огня, и любил я сидеть.
Она тоже грелась у печки, улыбалась мне оттуда, сверху.
Постепенно набиралась вся компания.
Нервный носатый человек.
Те же элегантные зенитовцы, все более веселые с каждым новым своим поражением.
Спокойный умный грузин Комикадзе, с которым мы очень подружились, хотя не сказали друг другу ни слова.
В общем, обычная компания, которую я тоже откуда-то помнил. И в ней я провел довольно много вечеров. Я как-то привык к ним всем. Еще только одного здесь не хватало... Почему-то во всех таких компаниях — знаменитых артистов, футболистов, и в этом роде — обязательно присутствует непонятный засаленный человек, нестриженый, мятый. Он все ест, пьет, со всеми груб, одет в лыжный костюм или рваный пиджак, но все эти гладкие, значительные люди никогда не смеются над ним, а вроде бы даже немного боятся и с восхищением, тряся головой, повторяют его пьяные речи.
А он... словно веет от него всей грязью и тяжестью, страданьями, какие только есть в жизни...
Но всегда он на почетном месте. То ли видят они в этом какое-то свое искупление? То ли считают его пророком? То ли принимают это за связь с землей? Неизвестно. Но присутствует он всегда. Оказался он и здесь. К нам он редко выходил. Обычно все дни спал где-то там. Только иногда, если засиживались допоздна, было слышно, как он вставал, ходил по дальним комнатам, что-то двигал. Но присутствие его чувствовалось все время, поэтому веселье здесь никогда не бывало безоглядным и полным.
Однажды я зашел в неурочное время и увидел его. Сидел он всклокоченный, в меховой телогрейке, и точил ножи на специальной ржавой машинке с колесиком... Тяжелое лицо... Медленный взгляд... Молчанье...
Она тоже была дома — варила на кухне пельмени, внесла их на тарелке, посыпанные зеленым сыром.
— О, — только сказала, — пришел...
Мы молча стали есть. Она все поглядывала то на меня, то на него.
— Ты чего в эту курточку вырядился? — спросила она у меня. — Ведь снег уже?
— Правильно, — вдруг хрипло заговорил он, — видно, что человек понимает. В одежде должен быть драматизм. Это действует. Я, помню, летом хотел снять свитер, а потом думаю — не-ет!
Я ничего на это не ответил.
Тогда он обратился к ней, стал все исправлять, что бы она ни говорила... или на ее вопросы вообще не отвечал. Даже головы не поворачивал. А потом вдруг стал ей говорить, что она и делает все не так... Она даже заикаться стала. Совершенно он ее задавил. Потом замолчал, накалывал пельмени на вилку и жевал. И вдруг встал и ушел. И оставил нас думать — чего ж это он ушел? Демонстративно? Или просто так?
И такой беспокойный, тяжелый след оставляли все его поступки. Потом я узнал о нем: стоило ему выйти в город, как он сразу же ввязывался в истории, ночевал неизвестно где.
Может, она давно бы и бросила его, но одно дело, если брошенный сядет в автобус и уедет, а если — где он?.. что с ним?.. опять, наверно, попал в какую-нибудь беду?.. с его характером это вполне возможно... А?.. И тут уж всякие оттенки чувств, типа «любишь — не любишь», никакой роли не играли...
