Отошел к людям, пошептался. Возвращается, говорит:
— Есть местечко одно. Для себя держал, — но так и быть, отдаю! На пункте приема стеклопосуды.
— Стеклопосуды? — говорю. — Как-то не очень...
— Да ты что?! — Семен заорал. — Люди на этом большие деньги делают!
Ну хорошо...
Поехал, оформился. Главным на этом пункте друг Семена, Григорий, работал. И еще два подсобника кроме меня — Колян и Толян (хотя обоим уже лет по пятьдесят).
— Ну как, — спрашиваю их, — жизнь?
— Нормально! — отвечают. — Всё — в ломбарде, квитанции — дома!
Радостно захохотали.
И пошло!
Приходишь к открытию — очередь уже стоит. Холод, туман.
Первой обязательно сухонькая старушка стоит с кошелкой, темной рукой то и дело под платком проводит. Всем, кто к очереди подходит, говорит:
— Да ты став бутылки сюды! Став! Посуше тут — став!
За ней еще несколько старушек, разговаривают, кивая, о своих зятьях, дальше — плотный мужчина в бурках. Потом седой джентльмен подошел с догом, величественно принес в сетке одну молочную бутылку. Первая старушка сразу ему:
— Став сетку-то сюда! Став!.. А сам в уборную погрейся иди, — хорошая тут уборная, теплая! — одобрительно головой закрутила.
После джентльмена какой-то согнутый подошел, ко всем в очереди начал с разговорами приставать. И что характерно, говорить не может — что-то с горлом, видимо, у него. Только какое-то клокотанье слышно, когда черную трубочку-резонатор к горлу приставит, — но поболтать, видимо, любит.
Потом странник какой-то явился в зеленом балахоне, брякая, опустил рюкзак. Снова старушка засуетилась:
— Сюды став, сюды!
Потом громогласный один подошел:
— Уважаемые граждане, где это я тут стоял? Мне в поликлинику еще надо, восемьдесят шестую форму заполнять, — устраиваться еду на «Госметр»!
Плотный мужчина в бурках поворачивается к нему:
— Мне-то уж ты не говори, не надо никакой восемьдесят шестой, мне-то уж не заливай!
«Что, — думаю, — за наглый тип еще прет?!»
Вдруг старушка поворачивается к нему, кивая, говорит:
— Стоял! Передо мною стоял! Иди, став бутылки сюды!
«Что ж, — думаю, — творится-то такое?»
Расстроился даже!
Какой-то старичок с кошелкой быстро через газон бежит.
— Давай! — громогласный гудит. — Не думай о картошке, дуй по грядам!
Встал громогласный перед старушкою. Стоят на спуске под навесом, под ногами холодная лужа, доски настелены, — качаются, хлюпают. Громогласный смотрит наверх, щель в навесе из бетонных блоков показывает:
— О! Замазали! Сначала вмазали как следует, потом стали замазывать! — мне почему-то подмигнул. — ...Ладно, бабки, идите вперед! — вдруг говорит.
Выходит тут из двери Григорий в замшевой жилетке, прикалывает на дверь кусок картона, достает авторучку «Паркер». Все замирают. Григорий думает некоторое время, потом пишет: «Ввиду отсутствия тары не принимается следующая посуда...» Вдруг поворачивается к очереди, спрашивает глумливо:
— Ну, — что написать?
Женщины сразу же льстиво:
— Гриша у нас добрый! Гриша у нас красивый!
Гриша усмехается:
— Ну ладно! Напишу пока банки трехлитровые — погляжу потом на ваше поведение!
Седой джентльмен с догом пытается возражать:
— Что такое? Возмутительно!
Григорий долго неподвижно на него смотрит:
— А у тебя — вообще не приму!
Меня увидал:
— Заходи.
Закрывает дверь, открывает окошечко. Начинает рабочий день:
— Ну ты, старая дура! Куда суешь вонючие свои бутылки? На рубль у тебя. Иди, иди!
Джентльмен, слышу, с женщинами спорит, громогласный что-то кричит. И главное, давно уже стоят, по горло в тумане, но когда подъезжает вдруг задом машина под загрузку, что означает задержку еще минимум на час, все вдруг оживляются, начинают кричать, под предводительством громогласного:
— Пря-ма! Пряма давай!.. Еще давай!.. Хорош!
Даже стыдно обманывать таких людей!
Потом, крюком зацепив по три нагруженных ящика, тащишь их по цементному полу к уходящей вверх ленте транспортера, Колян ставит ящики на ленту, Толян наверху подает их в машину. Руки деревенеют, становится трудно дышать. Снова закрыв окошечко, Григорий неторопливо уходит с шофером в магазин оформлять бумаги.
В жизни я еще так не страдал, как работая на этом «крутежном местечке»!
И в итоге, подсчитав доходы, всего-то дает нам Григорий с Коляном и Толяном по рублю: «Гуляй, Ваня, ешь опилки, — я директор лесопилки!»
Садится в свои «Жигули», уезжает. А мы с Коляном и Толяном к зоомагазину бредем, где дружки их стоят, бормоча: «Есть мотыль, есть мотыль!» (Или: «Нет мотыля, нет мотыля!») Соединяемся, идем к гастроному. Санек, который ящики там таскает, спрашивает:
— Ну что? Давай достану!
Деньги берет, выносит, якобы скрытно: вино «Рыбное»! Сомнительная, вообще, вещь! Стоим кружком: Толян, Колян, Санек, я... Еще кто-то — якобы чей-то брат. Причем — человек, который явно не может быть ничьим братом. Такое открытое лицо, — но уж лучше б оно у него было закрытое!
Прекрасная компания: Коля пьет как лошадь, Толя пьет как лошадь, Саня пьет как извозчик!
Однажды, помню, ко мне пришли. Выпили. Закусили почему-то грампластинкой, — впервые столкнулся с таким обычаем.
Поработал я так месяца два.
Нет, думаю, надо отсюда валить — а то пропаду!
