— Основная идея такая, что преступник воздействует на людей политически неблагонадежных. Это — единственный фактор, объединяющий жертву вроде Гардена с теми, чьи родственники сидят в тюрьме или кто отбыл срок заключения сам. Кроме того, в зону риска в первую очередь попадают одинокие люди, необычный сон которых вполне может остаться без внимания. Вероятнее всего, именно в этом причина особого интереса преступника к нищим или одиночкам вроде кожевника. Не могу сказать, чтобы круг потенциальных жертв стал по-настоящему узким. Проследить за всеми невозможно. Но мы постарались составить как можно более полный список тех, кто прежде сидел в тюрьме, живет в Тель-Рее, одинок и политически неблагонадежен. Несколько человек выделили особенно. За ними установили круглосуточное наблюдение. Если кого-то из них погрузят в магический сон, мы своевременно об этом узнаем. Если кто-то из них окажется замешанным в преступлении — тем более. И третье направление — собственно участок. Поиск того, кто действует изнутри. Этим я занимаюсь лично и, разумеется, особенно аккуратно. Но, — он развел руками, чтобы почти сразу же снова сомкнуть их на моей талии, — конкретных результатов пока нет ни по одному из направлений. Это нормально, учитывая, как мало прошло времени. Но все равно плохо — если учесть, как мало времени остается.
— Ты справишься, — заявила я, кладя руки ему на плечи. — Только держи меня тоже в курсе, хорошо? Мне не нужен отпуск.
Он улыбнулся.
— Непременно. Я имею в виду держать в курсе. Отпуск тебе все-таки нужен, но это мы обсудим потом.
— Это точно, — хмыкнула я. — Глупо обсуждать тему отпуска с безработной.
И вот ведь интересно: вчера мне казалось, что разрушился весь мир. Сегодня я была в состоянии улыбаться, упоминая свое увольнение. И поймала себя на том, что совершенно не сомневаюсь: Алджи действительно все уладит. Любопытно: это объективная оценка ситуации или я, напротив, пребываю в плену иллюзий?
Алджи, в отличие от меня, не улыбнулся: его упоминание данной темы явно не порадовало.
— Еще напомни, что я тебе не начальник, — пригрозил он.
— Еще как напомню, — подхватила я, умышленно не оценив грозности тона. — Не сомневаюсь, ты в курсе, что подобные отношения между сотрудниками участка — это неэтично? — Я пару раз выразительно кивнула на его колени, на которых удобно устроились мои собственные ноги. — И, между прочим, в первую очередь данное правило касается именно начальства. За неуставные отношения с прямой подчиненной могут понизить в должности, если не уволить.
— Про этику я все хорошо знаю, можешь мне поверить, — отозвался Алджи, начисто проигнорировав упоминание о возможных взысканиях.
Таким тоном отозвался, словно говорил о наболевшем. И мне припомнилось, с каким остервенением он выдохнул тогда «Сними эту чертову форму». Только я хорошо понимала, что правила, установленные в участке, вряд ли значили для Алджернона так уж много. Взять хотя бы все ту же выброшенную в мусорную корзину жалобу. Скорее речь шла о его собственных моральных принципах.
— Прости, но сейчас я больше не настроен говорить о делах, — заявил Алджи. И после поцелуя в губы добавил: — Твоя поза не слишком к этому располагает.
Поза поменялась почти сразу: Алджи опрокинул меня на кровать.
Возражать причин не было: у меня тоже как-то резко пропал настрой говорить о делах. Выяснилось, что лиловое платье обладало еще одним несомненным достоинством: оно очень легко снималось. Сползало с тела, чрезвычайно чувствительное к малейшим требованиям мужских рук. Раздеть Алджи было куда как сложнее, но мы быстро справились с этим в четыре руки.
Как я успела соскучиться по его телу за эти сутки! Робких ласк в качестве прелюдии не было, мы начали сразу с самых что ни на есть нескромных. Постель, которую я после сна тщательно застелила (дома за мной такого не водится, но тут я как-никак в гостях), быстро смялась и съехала в сторону. Во время очередной перемены позы, коих было немало, я задела ногой столик, оказавшийся слишком близко к кровати. Блюдце с горкой косточек (все, что осталось от утренней вишни) упало на ковер. Разбилось или нет, я не знала; было как-то не до того, чтобы проверять. Алджи, к счастью, заострять внимание на этом происшествии не стал: значит, ему тоже происходящее было существенно важнее, чем судьба посуды.
Я тяжело дышала, закусив губу, крепко вцепившись Алджи в плечи, двигаясь страстно и ритмично, уже почти на грани блаженства, когда он, прижав меня к кровати, вдруг склонился к самому уху и прошептал:
— Так как? Я веду себя в постели как бревно?
Я застыла с открытым ртом, разом припомнив свое высказывание на этот счет в «Шахматной доске», в тот день, когда капитан устроил нам первый разнос.
Впрочем, Алджи мгновенно возобновил прежние движения, наглядно подтверждая свою активность в постели и не давая мне особой возможности оправдываться или извиняться.
— Ну как такое очень подвижное бревно, — заявила я в ответ, после чего прикрыла глаза, вновь сосредоточившись на процессе.
