У спуска к реке Асса сошел пассажир с удочками и бреднем. Нариман поспешил занять освободившееся место, и все пассажиры сразу показались ему добрыми и любезными людьми. Пожилая толстая дама, сидящая у окна, обмахивает газетой разгоряченное лицо. Слева тянется гора, напоминающая скакуна с развевающейся по ветру гривой. Почему-то вспомнились стихи балкарского акына Кайсына: «Смерть пощады не знает. И, упав на бегу, черный конь умирает на белом снегу…» Это Большой Бурул. Бурая гора, гнедой конь…
С грохотом проскочил автобус через деревянный мостик. У въезда на мостик табличка: «р. Асса». Без этой таблички никто бы не подумал, что удостоился чести переехать через реку Ассу, — так не похожа эта ленивая струя на настоящую реку. Но Асса не всегда бывает такой. И нельзя пренебрежительно к ней относиться. В детстве ему пришлось целый год прожить на берегу Ассы, в интернате Жаныса. О, тогда это был могучий поток, который никому не давал перейти себя! Широкая была река, способная легко заглотить верблюда, и в водах ее водилось много разной рыбы. Такую реку не стыдно было назвать «дарья», как Сыр и Аму. А теперь это слабый ручей, которых много в саях. И эту реку легко укротил человек. Поставил плотину, отнял у воды волю, заставил служить себе.
За могучей гривой Бурула высятся снежные вершины, вонзаются в самое небо. Ослепительно сверкают они. Это вершины небесных гор Аспантау. За ними показался Каратау, изогнутый, как старинный боевой лук. В стороне заблестела круглая чаша озера Биликуль, берега которого поросли рогозом и камышом. Оно лежит справа. Асса потеряла воды свои, и озеро обмелело, стало маленьким. Со стороны гор в предрассветной серой дымке поплыли, потянулись к озеру стаи серых диких гусей.
Тянулись один за другим к воде призрачные косяки. Летели бесшумно, как тихие материнские песни. Гора казалась матерью, склонившейся над колыбелью ребенка в предрассветной мгле, чтобы дать ему грудь, тяжелую от молока, а потом в полудреме пошептать ему песню об улетающих птицах, о времени, когда спят все и только правоверные встают ради сарести, боясь своего бога. Величественны и спокойны горы. Они никуда не торопятся. Глядя на них, Нариман забывал о тектонике, геологии, климате, почве, географии… Эти горы всегда казались ему живыми, имеющими громадное пурпурное сердце, яркое, как солнце, великодушное и бессмертное. Вон та высокая гора похожа на мать, а остальные на аульных старушек в белоснежных тюрбанах. Они всегда выходят к тебе навстречу, когда ты приезжаешь в аул. Они обнимают тебя, и целуют, и гладят твое лицо дрожащими от любви руками, и ласково говорят:
— Птенчик наш, ты прилетел в родное гнездо, айнайлайын! Да буду я жертвой для тебя! Ты стал настоящим джигитом, светоч наш!
Горы! Мои простодушные и щедрые матери, которые могут быть очень суровыми и вырвать тебя из сердца, если ты отвернешь лицо от народа и предашь родную землю…
Вдоль асфальтовой стремительной дороги бегут, как бы соревнуясь с ней, провода высоковольтной линии, нервы времени. Высокое напряжение. Так должно жить. Соревнуясь. Кого к кому ревнуя? И что к чему? Но бегут они рядом, ревнуя друг друга к человеку, к его заботливым рукам, стараясь быть больше сопричастными к его большим делам… Эка занесло! Нариман усмехнулся. Кружево проводов. Промелькнул старый коршун, который, казалось, и плел эти узоры.
По небу протянулись перистые облака, тонкие, как следы реактивной армады. А еще они похожи на легкую шерсть мериносов, которую чисто вымыли и развесили сушиться.
Горы тянутся с востока на запад, непрерывные и разные, как музыкальные звуки, как могучие аккорды какой-то неземной симфонии, и ущелья служат разбивкой для гигантских фраз, паузой, цезурой… Вершины — взлет, высокие ноты. И впадины — низкие и плавные долины… Ярко-зеленые пятна лесов и кудрявые рощи на склонах. Только мы часто не слышим звучания этого гигантского каменного ожерелья, нанизанного на зеленую нить.
Ровно гудящий автобус вдруг чихнул, закашлялся и остановился. Потревоженные пассажиры вытянули к водителю шеи, выглянули в окно, увидели у обочины девушку, которая стояла с поднятой рукой, и снова блаженно откинулись на спинки сидений. Поперек дороги стояла телега, запряженная вороной лошадью. Шофер вскипел и начал было успешно упражняться в родном языке, но тут к его кабине подошел старик и, глядя водителю прямо в глаза, негромко сказал:
— Сынок, возьми с собой дочку. Она опаздывает на работу.
Шофер провел ладонью по лицу, снимая раздражение, и молча открыл передние двери. В салон поднялась светлолицая юная девушка с опущенными ресницами. Старик взял кобылу под уздцы, свел ее с дороги и провел рукой по бороде, благословляя едущих в добрый путь. Девушка помахала ему в окно рукой. Хотела что-то крикнуть, но опомнилась и промолчала. Автобус рванулся вперед, и скоро старика с телегой не стало видно. Вдруг щеки девушки побледнели, губы задрожали, и глаза стали влажными и блестящими от слез.