Жарас. Перед глазами Наримана вставал то мальчик Жарас, то начальник Жарас, то печальник Нариман, который пожалел вдруг мальчика, ворующего дыни на Атшабаре. А взрослый Жарас похитил у него в Рудном Тан-Шолпан и увез… Что же там было? Настоящая любовь или же расчет?
Ж а р а с. Ни то, ни другое. Это месть… тебе.
Н а р и м а н. Чем же я тебя обидел так жестоко?
Ж а р а с. Быстро же забыл! Не ты ли предал меня, тогда, на базаре в Атшабаре, когда мы воровали дыни? Это раз. И еще ты встал на моем пути там же, в интернате…
Н а р и м а н. Каким образом?
Ж а р а с. Забывчивый ты. А может, вспомнишь артистку облдрамтеатра Гульжан Бакиеву, которая вела у нас в школе драмкружок? Когда готовились ставить «Ночной шум», тебе дали роль батыра Жантаса, а мне досталась роль негодяя Карима. Ну, помнишь?
Н а р и м а н. Я ли в этом виноват? Она сама распределила роли.
Ж а р а с. Это не все… По окончании школы медаль тоже тебе дали. Воспитатели на тебя возлагали надежды, а в жизни все получилось по-другому. Если у тебя так много знаний, что они переполняют тебя, почему до сих пор кандидатскую не защитил? А я уже докторскую готовлю.
Н а р и м а н. Известно, как ты защитил кандидатскую. Не я ли нашел способ осушения карьера в Сарбае, который ты взял темой своей работы? Ты же сидел в техническом отделе Соколово-Сарбайского комбината и украл все материалы. Если бы на моем месте был кто-нибудь другой, он бы отдал тебя под суд.
Ж а р а с. У тебя нет доказательств. Ничего ты мне не сделаешь.
Н а р и м а н. А совесть? Она молчит? Не грызет тебя по ночам?
Ж а р а с. Возможно. Поэтому я тебя и ненавижу. Лучше будет нам держаться друг от друга подальше.
Н а р и м а н. Однако мы уживались с тобой в интернате. Жили в одной комнате, сидели за одной партой. Просяную болтушку ели из одной миски. И хватало места нам обоим.
Ж а р а с. Что с того, что хлебали мы из одной миски? У каждого своя дорога. Уравниловки не может быть. Из одного зерна кукурузы прорастает два стебля. Один высокий, дает полные, хорошие початки. Другой низкий, слабый, вялый, и такие же у него зерна.
Н а р и м а н. А ты помнишь Луку Кузьмича? Нашего воспитателя? Не он ли учил нас быть честными, поддерживать друг друга, никогда не делать зла?
Ж а р а с. Есть лучший воспитатель — жизнь. Или ты не понял этого до сих пор?
Н а р и м а н. Та жизнь, которую знаю я, не учит подлости, не учит быть жестоким, расчетливым и злым.
Ж а р а с. Эх, Нариман! То, что ты говоришь, слюнявая жвачка из слов. Можешь вымазать себе ею голову. Ты и в детстве был идеалистом. Ничему до сих пор не научился. Мне моего ума вполне хватает, ни у кого не прошу и сам не жалуюсь. Во всяком случае, мой разум не даст мне заблудиться.
Н а р и м а н. Твои обвинения, Жарас, смехотворны. Разве за это ненавидят? Дыни, драмкружок, медаль… Не слишком ли мелко, Жарас? Или ты возненавидел меня, когда увез Тан-Шолпан, — мне же принес зло?
Ж а р а с. А просяную болтушку помнить не мелко?
Н а р и м а н. Нет, Жарас! Общую миску надо помнить всегда…
— Дядя, да скажите, наконец, кого вы ищете?
Нариман виновато посмотрел на дежурного. Где-то за углом скрылся Жарас, и только красный лисий хвост мелькнул за ним. Мальчик с нетерпением смотрел на странного гостя.
— Выходит, ты не знаешь Луку Кузьмича?
— Да нет у нас такого человека! — с отчаянием сказал мальчик.
Было еще темно, когда он пришел на автовокзал. Через пять минут отходил первый автобус на Карасай, но все билеты оказались проданными. Через два часа отправлялась вторая машина. Однако Нариману показалось, что если не уедет именно этим уходящим автобусом, то что-то безвозвратно потеряет. Это чувство толкнуло его к шоферу.
— Товарищ, захватите меня с собой! Я стоя доеду, мне места не нужно. Очень тороплюсь!
— Ну что вы! Рейс долгий, стоя ехать нельзя. Нам строго запрещено брать лишних людей. Вы человек грамотный, все понимаете. Ждите следующей машины, — сказал шофер.
Пассажиры, уже занявшие места, с интересом прислушивались к разговору. Все же развлечение. Одни смотрели жалеючи, сочувствовали, другие равнодушно скользили по нему взглядом, третьи радовались, что у них есть билет и свое законное место, с которого никто их не сгонит, а четвертые злорадствовали. Разные ехали люди. Что за дело до чужой нужды, самим жить надо. Хорошо, что мало таких, а то и жить не захотелось бы.
Если упорно бить, то и бога убьешь. Капля камень долбит. Даже железное, пропахшее бензином, закаленное дорожными испытаниями сердце шофера можно смягчить. Уже взявшись за руль, он милостиво кивнул:
— Ну ладно! Садись!
Пожалел. Зато не было жалости в окаменевших лицах пассажиров, занявших мягкие и удобные кресла и не намеренных уступить их кому бы то ни было. В их глазах стыла неприязнь к лишнему в салоне пассажиру, потому что он стеснял, мешал наслаждаться своими законными, оплаченными удобствами. Занозой торчит у всех в глазу Нариман. Тем временем автобус пробрался по пробуждающимся улицам города, выскочил на волю и помчался по широкому тракту, как хорошая гончая. Слева остались густо-желтые дымы химзавода.