И еще… если все получится, как рассчитано, работа пойдет споро. Поток руды хлынет из карьера. Скажут о Наримане хорошие слова. От хороших слов еще никому плохо не было.
Одно мгновение. Иногда оно уравновешивает месяцы, годы, десятилетия, венчает работу долгих лет. «Что быстрее? Мысль или скакун?» Если бы все мысли, промелькнувшие в голове Наримана, вылились в слова, получилась бы длинная книга… Нариман нажал на кнопку.
Земля дрогнула под ногами. Окна вагона затрещали, и осколки стекла со звоном посыпались на пол. В образовавшиеся отверстия хлынул морозный воздух. Нариман не шевельнулся. Странное оцепенение охватило его. Из глубин памяти медленно выплыло воспоминание о землетрясении. Нариман был тогда студентом. И почему в такие предельно напряженные и хаотичные моменты вспоминается черт те что? Ассоциация? Это похоже на каменный обвал в горах. Стоит покатиться одному камешку, как за ним увлекаются тысячи и тысячи других камней. Одна случайная мысль вызывает движение чувства, воспоминания, воскрешает в груди давно умершее…
Над карьером поднялись столбы дыма. Ничего невозможно увидеть. Как назло, нет ветра.
Еще ничего невозможно было понять, но Нариман сразу почувствовал, что случилось нечто ужасное. Его напугал толчок. Не такой он должен был быть. Не таким сильным.
Первым его порывом было со всех ног бежать к карьеру. Но он остановил себя. Случилось то, что должно было случиться. Ноги ослабли, руки дрожали, сердце стучало медленно, готовое остановиться.
Первым в контору ворвался Аманкул. Его запыленное лицо почернело. Дыхание было прерывистым, как у загнанной лошади. Ноздри зло раздувались. Под ноги ему попали осколки стекла, и Аманкул, поскользнувшись, едва не растянулся. Он пошатнулся, как ребенок, не научившийся ходить, взмахнул руками и, опершись о стенку, удержался на ногах. Жилы на лбу наполнились темной кровью и, казалось, вот-вот лопнут от напряжения.
— Я же говорил, Данаев! Я предупреждал! Ну, доволен теперь? Чего сидишь? Иди же посмотри на свое дело! Насладись!!
«Злорадствует, собака, — равнодушно отметил Нариман. — Не за дело болеет, а рад моему провалу. Вот накинулся, разорвать готов».
Но лицо его было спокойно, и это вывело Аманкула из себя.
— Вы что?! Уж не сошли ли здесь с ума? Устроили гром на весь свет и радуетесь этому?
Говорят, когда упал кулан в колодец, то на ухо ему прыгнула лягушка. Земля сильно дрогнула, сильнее, чем надо было. Что же случилось? Расчеты?
— Что там произошло, Аманкул?
У того глаза на лоб полезли.
— Что… что произошло? Карьер весь вверх тормашками полетел! Железную дорогу засыпало! Экскаваторы завалило! Подстанция полетела к чертовой матери! Мало вам этого? Ну, я вижу, вы от инфаркта не умрете! Идите же посмотрите!
— Люди… как?
— Люди целы, чего им сделается? Вот карьер загублен. Положение аховое, главный инженер. Что делать теперь? Я же в самом начале был против. Кто идет знакомой дорогой, тот не споткнется. Кто тих, тот и сыт. Двигались бы старым путем, и быки были бы целы, и арба бы не сломалась.
Нариман остро чувствовал фальшь в поведении Аманкула. Внешне горит он синим пламенем, а внутри холоден, как лед. Представились лицемерные родичи, которые изо всех сил вопят на похоронах: «О-о-о, наш брат! Ро-о-одной!», слюнями мажут сухие глаза, чтобы казались они заплаканными, но выдают их те же глаза, пустые или алчные, любопытные или равнодушные. Вот и этот… Глаза выдают. Можно даже подумать, что крушение карьера не столько огорчает его, сколько радует. Не страдает, а веселится этот человек. Но зачем он слюнявит глаза?
— Все! Довольно! — Нариман резко встал. — Камень тяжел для того места, на которое упал и давит. Я отвечу, не бойтесь. Вы не хотели подписывать акт, прозорливым оказались, провидцем. Ну и радуйтесь! Чего же вы так суетитесь? Вам решительно ничего не грозит. Не бойтесь!
Медленно подошел Нариман к карьеру. Дымились груды наваленной руды. Кисло пахло сгоревшей взрывчаткой. Похоже на извержение вулкана. Карьер перекорежен, перепахан. Странно. Очень странно. Все было точно рассчитано. Взрыв должен был лишь перевернуть руду, оставив ее на месте. Что случилось? Нариман все рассчитал, Женя Антонов перепроверил расчеты. Не мальчишки же они, инженеры. Допустим, Нариман просчитался, Антонов заметил бы и поправил.
К Нариману подошел главный маркшейдер Шамиль Шавкатович, о чем-то печально и сочувствующе сказал и отстал. Что-то горячо объясняет Женя Антонов. Он совсем запыхался, пока добежал до Наримана. Поначалу Нариман, казалось, и вовсе его не заметил. В глазах стоял какой-то туман, появилась резь, и что-то словно склеило ресницы. Ничего не видно. Глаза устали. Ох, устали глаза… Все вокруг чужое, недоброе.
Аманкул говорил правду — камни засыпали железную дорогу. Завалили и экскаваторы. Подстанция разрушена. Розовокрылые мечты Наримана тоже были засыпаны камнями. Желания остались под обломками.
Самое страшное — железная дорога. Она подчиняется другому ведомству. Железнодорожники подадут в суд, это бесспорно.
— Не может быть! Не может быть! — прорвалось к нему сквозь туман.