— Меня удивляет постановка вопроса, Таубай Бурабаевич. Квалификацию специалиста определяет государственная комиссия, и на этом основании ему выдается документ, разрешающий заниматься своим делом, то есть диплом. Потом — не так уж нам неизвестен товарищ Данаев. Он явился к нам не с неба, а прибыл по путевке, приехал к нам, оставив хорошую должность, лучше, чем мы ему могли здесь предложить. Он и не просил должности, он приехал работать рядовым инженером, мастером. Заметьте, что он оставил там квартиру, друзей, работу, с которой неплохо справлялся. Остается добавить, что наше решение о назначении товарища Данаева на должность главного инженера рудника было утверждено на бюро городского комитета партии, проходившем под вашим руководством. Главный инженер комбината Хамзин действительно вначале был против кандидатуры товарища Данаева, но буквально через два часа пришел ко мне с совершенно противоположным мнением, дав свое согласие…
— Константин Александрович, вас никто не назначал адвокатом Данаева. Почему все вы валите с больной головы на здоровую? Горком партии вмешали, понимаешь! Так нельзя. Если бюро утвердило, то оно поверило вам, а вы в свою очередь поверили малознакомому Данаеву. Данаев доверия не оправдал. Кто же виноват, а? Данаев допустил аварию. Можно сказать, организовал аварию. По-моему, здесь все ясно.
Бурабаев хлопнул ладонью по блестящей поверхности стола, заканчивая разговор. Он сделал для себя особый вывод. Пусть даже он переберет с наказанием, обком поправит.
— Ставлю на голосование предложение председателя комиссии по расследованию причин особо крупной аварии товарища Хамзина: об исключении Данаева из партии, об освобождении его от работы и отдачи виновного под суд. Кто за это предложение, прошу поднять руки!
Казалось, Нариман подготовил себя к самому худшему. Но сейчас не выдержал.
— Это неправильно! Я не виноват! — крикнул он невольно.
Только Оника сказал твердо:
— Я против!
Остальные проголосовали за предложение Хамзина. Нариман боялся, что снова откажут ноги, но встал довольно твердо. И сердце стучало ровно.
Вечерний ветер освежил его пылающее лицо, когда он вышел из горкома партии. Зимнее закатное солнце окрасило мир в грустные желто-розовые, болезненные тона. На ветках кустов колюче топорщился иней. Даже он был розовато-желтым. В остальном все было как обычно. У входа в универмаг обычное оживление. Люди входят и выходят с покупками и без, озабоченные своими делами. Они и не подозревают, что рядом рушится чья-то судьба, кто-то умирает, страдает, плачет. У каждого свои радости, свои беды. И никто не остановится посреди улицы и не станет рассказывать встречным о своем горе. И правильно. Делиться надо радостью, а не горем.
А может, в самом деле виноват? Ведь огромный же вред! И не соседу, а государству, которое не дало умереть в детстве от голода, заботилось о его здоровье, учило и растило, дало образование. Оправдал ли он заботу? Отдал ли долг? А чем измерить долг моральный, любовь и благодарность чем оценить? Рублями? Ну, нет! Но… неправда, что человеку не нужна жалость. Пожалейте! Кто пожалеет?! Нет. Не надо, не надо жалости! Это просто минутная слабость. Трудно пережить… ведь из партии… исключили…
Внезапно ему снова представилось то далекое лето и рассвет у родника. Родник вдали от жилья, опушенный, как ресницами, травой. Бархатная мята с таким чистым запахом, послужившая ему изголовьем в ту ночь. Старая женщина с добрыми глазами и серебряными волосами. Ее легкая рука, будившая его, и теплый голос:
— Вставай, сынок! Проснись!
Невысокая старушка, круглая такая. Он еще протер глаза и огляделся по сторонам, но никого рядом не было. До сих пор ему кажется, что то была Домалак-апа, которую он не мог знать. Как ясно видел ее Нариман в тот раз. До сих пор помнит. Такой ясный сон приснился. Он тосковал по матери и потому увидел во сне старую женщину. А разбудил его шелест трав, журчание ручья. Или песня жаворонка? Или ржание лошади? Или с луны, предутренней, бледной, принесся голос, разбудивший его? Тайна прозвучала и растаяла в утреннем небе, заливаемом солнцем. А может, то был тоскующий зов кукушки, раскидавшей своих птенцов по чужим гнездам? Или ветер от бесшумного крыла священной ночной птицы, пучеглазой совы? Все может быть. Но правда и то, что звали ее Домалак-апа, как и ту, что покинула землю века назад и теперь на миг явилась ему. Это была она.
Протрещал мотоцикл, оставив за собой вонючий синий дым. Скользят блестящие «Волги» и уютные «Москвичи». Город маленький, но богатый. Редко встретишь такого, перед чьим домом не стояла бы собственная машина. А сколько еще ждут своей очереди на нее в горсовете?
Нариман долго стоял на краю шоссе, не зная, куда идти и что делать. Газик, на котором он приехал из Нартаса, уже не стоял перед зданием горкома. Куда же он…