Мощный рев далеких «БелАЗов» был здесь еле слышен. Словно невесты под белой фатой, стояли деревья, ожидая прихода суженых, чьи жаркие поцелуи разбудят их от долгого колдовского сна. Сплелись в крепком объятии барбарис и облепиха. Снег лежал на диком винограде, делая его похожим на важных киргизских байбише, намотавших на голову пышные белые тюрбаны. А у ног их копошатся детишками шустрые воробьи, клюют сладкие изюминки. Лыжники спугнули их. Птичий переполох вспугнул заячью семейку, которая стремительно выскочила из-под разлапистой арчи и пустилась наутек. Охотничий азарт пробудился в Наримане, он крикнул и рванулся было преследовать зайцев, но… где там! Скрылись косые в дремучем кустарнике.
Марзия снова рассмеялась, словно серебряные бусинки рассыпала.
— Ну, заяц, погоди! А где зайчишки? — догнала она Наримана и обняла сзади за шею, прижалась лицом к его плечу.
— Эх, досада! — крякнул Нариман. — Гончую, что ли, завести?
— Ого! Никак вольным охотником хочешь стать, мой батыр?! — смеялась Марзия, вытирая теплыми ладошками бисеринки пота с лица Наримана. — Нет, милый, не будет у тебя времени гоняться с собакой за зайцами.
— А что мне делать остается?
— Вернешься на рудник, да и завертят тебя прежние и новые заботы так, что и обо мне некогда будет вспомнить.
— Ой, не знаю!
— Увидишь! Вот сбудутся мои слова, посмотрим, что скажешь тогда.
Счастье затопило сердце Наримана. От великой нежности захотелось глаза закрыть, слушая, как растет в груди томительно-светлая мелодия, и ощущая рядом теплую, живую Марзию. Ощущая и зная, что когда бы ни открыл глаза, всегда увидит он ее такой, с пушистыми, в инее, ресницами, с алыми горячими щеками, с ясными, доверчивыми и любящими глазами. Беспредельным было счастье. Каким огромным может быть влюбленное человеческое сердце, как много может оно вместить, маленькое и великое сердце! Его сердце уподобилось бутону расцветающего тюльпана, жителя суровых гор. Изнемогающий от нежности соловей пел в его душе тихо и сладко. Как редки такие минуты в жизни человека! Даже хмурые скалы и мрачные ущелья, далекое, равнодушное небо кажутся милыми и родными…
Нариман зубами стянул с руки кожаную перчатку и взял в большую свою ладонь пальцы Марзии. Ворохнулась ее кисть воробышком и замерла, радуясь ласке. Нариман держал ее бережно, но крепко, чтобы не вырвалась и не улетела синяя птица счастья. Все вокруг стало чистым и белым, словно мир отказался от грязи, зла и жестокости. Белоснежные покрывала легли на добрую землю. Покрылась снегом и та полянка за ручьем, что была летом изумрудной от зелени и пестрой от цветов, свежей и манящей. Лежал на ней белый череп, в котором пряталась черная молния. Затаился в мертвой голове несущий смерть каракурт и ударил ее огненным жалом своим. А потом было небо высокое и белый верблюжонок с хрустальным колокольчиком да рубин на траве. Одинокий тюльпан, сорванный не вовремя… Только ни о чем не вспомнила сейчас Марзия. Ах, как было хорошо!
К ручью принеслась стайка кекликов и расселась невдалеке от того места, где стояли влюбленные. Птицы удивленно смотрели на неподвижных люден, вертели шейками, стараясь все рассмотреть и понять.
— Нариман! Нариман, смотри! Вой туда! — Голос Марзии задрожал, как тугая тетива боевого лука.
— Что там такое?
— Да вон же, вон!
На восточном склоне ущелья, свободном от снега, гордо стоял могучий архар.
— Не наш ли это зверь? — встревожилась Марзия.
Архар смотрел на запад. Он стоял без малейшего движения, словно отлитый из бронзы. Казалось, придавил горы своей надменностью этот повелитель гор и ущелий, пернатых и четвероногих, хищных и кротких, могучих и слабых.
— Да нет, откуда твоему архару здесь взяться? И не похож. Ручной архар не будет так стоять. Он же совсем домашний. Что ему там, на дикой вершине, терять? Он бы к людям бросился. А вообще-то никогда не нужно приучать к дому детеныша дикого животного. Жалко и грешно. Вот мы отлавливаем разных диких зверей и диковинных птиц, сажаем их для обозрения в клетки и вольеры, на потеху праздному люду, приходящему в зоопарк. Ради развлечения, чтобы удовлетворить любопытство, лишаем мы вольного и безвинного зверя свободы, отнимаем у него лес и горы, пески и скалы, тропы и водопой. Говорят, что звери не понимают неволи и не страдают в клетках. Но я-то понимаю их несвободу! Тебе приходилось когда-нибудь в зоопарке заглянуть в глаза медведя или льва? Тех, что за решеткой?
— Видеть я их видела, но в глаза специально не заглядывала. А зачем?
— Во взгляде их много тайны и скрытых чувств. Звери не умеют плакать. Если бы они умели плакать, то все посетители зоосада утонули бы в их слезах. Совсем не нужная жестокость. Зверинцы-то появились в старину для забавы королей и цезарей, ханов, шахов и беков. Не от насущной необходимости для простого народа родилась забава. Будь на то моя власть, отпустил бы я всех зверей на свободу и закрыл бы зоопарки навсегда. Архара гораздо интересней видеть не за железной изгородью, а вот таким, гордым и вольным, стоящим на вершине утеса. Ты посмотри, как он прекрасен! Просто сказка!