— Больно горяч ты, прохвост! Вспыхнул, как спичка! Я же не со зла, по-свойски! Чего ты раскипятился? Ладно, садись в машину. Езжай. Там люди ждут. Кабеля не хватило, прирасти, а то стоят машины. После этого делай что хочешь. Как говорится, и сват доволен, и кума спокойна.
Ничего не понявшие Аскарбаев и шофер переглянулись в недоумении. Адиль же тяжело влез в машину, отравив воздух перегаром. Поерзав, Адиль поудобней устроился и, довольный, затянул прежнюю песенку.
Потом повернулся к Ахрапову и выдохнул:
— Я немного подлечил башку, начальник, это правда! Сам на работу шел. У меня же нет машины, как у высокого начальства, вот и чапал себе пешком потихоньку. А сначала зашел на подстанцию и сделал заявку… Сделал? Ну конечно, сделал! — Он принялся было искать что-то в карманах, но потом ему надоело, и он оставил скучное занятие. — Вот оттуда, как говорится, и шлепаю пешочком. Но ты все же смотри, бугор! У меня тоже есть своя гордость…
— Ладно, довольно! — поспешил заткнуть пьяному рот Ахрапов. — Не можешь без хамства, все укусить норовишь, пользуясь тем, что из одной конуры щенки. Может, хватит?
Адиль нагло ухмыльнулся и снова засипел песню. Аманкул же сгорбился и угрюмо замолчал. Что-то новое появилось в поведении Адиля. Весьма странное. От мрачности былой, от подавленности не осталось и следа. Он весел, что-то живо рассказывает и вдруг, хитро усмехнувшись, начинает напевать поднадоевший всем мотив: «Алю-лай-лай-дай!» Глаза его возбужденно горят, напоминая прежнего Адиля, человека, геолога. Да-а-а, только чистой одежды да звонкой гитары не хватает для полного сходства, ну, и зубов, конечно. Аманкул хотел было сказать ему об этом, но вовремя вспомнил, что гитару свою Адиль продал, а деньги пропил и очень не любит слышать о гитаре. Еще раз осторожность взяла верх. Кто знает, слово за слово, начнется такой разговор, от которого захочешь, да не уйдешь. Много лишних слов будет сказано спьяну. Лучше не надо.
Адиль вдруг резко повернулся и посмотрел прямо в лицо Аманкула, словно прочитал его мысли.
— Я все знаю, Абеке! И почему ты вдруг замолчал, тоже знаю. То, чего я не знаю, спрятано за семью пластами земли, на страшной глубине! — И Адиль расхохотался.
«Ах, мерзавец! Шантажировать вздумал? Видно, негодяй, хочет, чтобы подачкой заткнули ему рот поганый. Недопил, видать, — с отвращением и страхом подумал съежившийся Ахрапов. — Какого бога благодарить, какого черта за то, что поставил меня в зависимость от этого ничтожества! Он же недостоин следа моих калош коснуться, а вот…»
Адиль ноет под нос песенку. Ему по колено любое море и даже океан.
Слегка подтаявший за короткий солнечный день снег стал снова смерзаться, едва солнце перевалило к закату. Лыжи уже не скользили, а разъезжались по насту. Всякое удовольствие от прогулки стало пропадать. К тому же на востоке появились сизые тучи, низкие и тяжелые, и подул пронизывающий ветер. Нариман был так благодарен Марзии за то, что она вытащила его на эту прогулку, отвлекла от тяжелых мыслей, что просто не знал, как выразить ей свою признательность, и, как безусый юноша, ласковый, словно теленок, то и дело обнимал молодую женщину за талию, привлекал к себе и целовал. Но те сосунки лижутся, не понимая истинной сладости поцелуя, их радует новизна нежных отношений, у них поцелуи пресны, соли в них нет. А эти двое знают уже и горечь любви, и радость ее, умеют ценить чувство и понимают порывы другого, идут навстречу ему, зажигаясь сами. Губы их вливаются в губы, и этот поцелуй становится ключом, отпирающим сердца. А из открытых сердец хлынет такой глубокий и бурный поток нежности, что затопит весь мир и увлечет их в этом потоке.
Но разум хватал их за ворот и тащил на твердый берег. Он напоминал о житейских заботах, бытовых мелочах, потом, осмелев, начинал тревожить большим. Разум напоминал о неотложных делах, о вчерашней встрече с Адилем, о том, что к концу его смены Нариман должен быть на автостанции. Чувства и разум перемешались. Досадное сомнение закралось в сердце: «Уж не подведет ли меня тот Адиль?»
На обратном пути Нариман сказал Марзии:
— Пойдем мимо карьера!
Марзия не поняла, зачем это ему понадобилось, однако возражать не стала. Говорят, добрая лошадь знает свой дом, ее всегда тянет к своим яслям. Так и Наримана вдруг неудержимо повлекло к карьеру, какая-то сила вела его туда неизвестно почему. Разум услужливо подсказал ему оправдание: «Может, там встретишь Адиля».