– Вы не подумайте, что я нечто подобное внушаю детям. Ни в коем случае! – воскликнул он. – Но у каждого из них рано или поздно наступает время задуматься, и я… то есть, простите, и весь коллектив нашей школы старается подготовить их к этому моменту истины, чтобы он не был для них неожиданным. Другими словами, мы готовим их к реальной жизни, но не пассивными наблюдателями, а активными борцами. Увы, не все оправдывают наши ожидания, столкнувшись с омерзительной действительностью, в которой нет места жалости к слабому. Да-да! Обыкновенной человеческой жалости к тем, кто этой жалости заслуживает. Вспомните Горького, знаменитые слова, принадлежащие Сатину, одному из героев пьесы «На дне». – И Филипп Афанасьевич продекламировал, соблюдая все знаки препинания: – «Чело-век! Это – великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека! Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!» – И далее без всякой паузы: – Да, в ту пору уважение к человеку поднимало его на борьбу! Это же факт исторический! – воскликнул он, пристально вглядываясь в своих слушателей, желая понять их отношение к сказанному. – А в результате мы потеряли, можно сказать, самое главное из человеческих качеств – жалость к ближнему. Жестокость, жестокость непонимания и отчаяния царит в нашем обществе, не зная ни границ, ни пределов. Животных жалеем, а человека третируем, унижаем. И это тоже есть попытки приспособления к новой действительности, о которых я уже упоминал. А всякое приспособленчество порождает ханжество, лицемерие и прочее. По телевизору показывают, как молодежь дубасит друг друга без всякой жалости, забивая иных до смерти. Банды футбольных болельщиков, банды бездельников, уголовников расплодились повсюду. И политики, психологи находят этому оправдание, потому что им это выгодно – направить энегию народа против него самого. Если и дальше пойдет так… – И тут же, как бы вернувшись к действительности, а может быть, заметив вежливую скуку в глазах слушателей, спросил: – Так вы считаете, что Сережу надо забрать в город? А зачем? Мне кажется, здесь ему будет значительно безопаснее. Я уверен, что люди Осевкина не решатся приехать сюда и устроить здесь самосуд. Или нечто подобное. Все-таки здесь есть и их дети. А? Как вы думаете, Артем Александрович? – обратился он к Сорокину.
Тот вздрогнул от неожиданности и виновато улыбнулся.
– Я? Я думаю, что… Дело в том, что мы с женой в отпуске, и они вряд ли решатся…
– Может быть, может быть, – пробормотал Филипп Афанасьевич. – Но если что, сразу же отсылайте его к нам… Впрочем, что значит, если что? Они не имеют права: он же еще ребенок!
И снова Сорокин не нашелся, что сказать на это. Он пожал плечами и все с той же виноватой улыбкой посмотрел на Улыбышева.
– Дело в том, Филипп Афанасьевич, – заговорил Улыбышев, – что Сергей сам решил уехать с родителями. Он смелый парень, может быть, несколько опрометчивый, но с возрастом это пройдет. Мне кажется, что если всякий раз препятствовать его решениям, парня можно сломать. Или вы считаете, что…
– Нет-нет! – выставил ладони Филипп Афанасьевич. – Ни в коем случае! Но вы так обрисовали положение, что я, право, даже не знаю, как будет лучше.
В кабинет постучали. Дверь приоткрылась, заглянула девочка лет двенадцати, спросила:
– Филипп Афанасьевич! А вы сегодня будете в нашем отряде? А то мы уже готовы.
– Ах, господи! Совсем заговорился! – воскликнул директор школы, вставая. И, обращаясь к своим гостям: – Вы уж простите меня, но мне надо идти. А что касается Сережи, то пусть будет так, как он решит сам. – И поспешно покинул кабинет.
– Ну что ж, Артем, пошли и мы. А то Нина Петровна небось нас заждалась, – произнес Улыбышев, отставляя в сторону пустую чашку.
