И Пашка, размазывая по лицу комаров и слезы, представил себе Светку на даче у озера Долгого, саму дачу, похожую на сказочный дворец, где ему доводилось побывать раза два просто так, а один раз на Светкином дне рождения, и как раз в этом году, в самом начале мая. Он вспомнил, как поразила его Светка своей неожиданной взрослостью: на ней было розовое платье, но не обычное, а такое, что оставляло открытыми плечи, спину и часть груди с выпирающими ключицами, и не поймешь, на чем оно держалось и почему не падало. А еще на Светке было понавешено всяких украшений, которые блестели и сверкали в ее ушах, на груди, на руках и даже на голове, точно она какая-нибудь манекенщица или артистка. Ему даже дотрагиваться до Светки было боязно: так неприступно белела ее кожа, так свысока смотрела она на всех. Он вспомнил, что они там пили много всяких соков и морсов, и даже красное вино, ели мороженое разных сортов, всякие салаты, потом жареного гуся, которого есть уже не хотелось, и от воспоминаний о еде и питье у Пашки начало противно сосать в животе. Он сделал над собой усилие и стал вспоминать совсем другое, не менее приятное: танцы под музыку тяжелого рока, Светкины блестящие глаза, прикосновение ее острых грудей к его груди, от чего его бросало в жар. Потом, когда уже ни есть, ни пить не хотелось, и танцевать тоже, они вдвоем убежали в дальнюю беседку, и Светка, точно у них уже никогда не будет для этого другого времени, стала торопливо целовать его лицо, впиваясь в его губы своими губами, как какая-нибудь вампирша, так что Пашке стало смешно, и он даже поперхнулся смехом, но тут же и сам последовал ее примеру. Так они терзали друг друга, а затем Светка взяла его руку и сунула в разрез своего платья, где Пашкины пальцы нащупали ее грудь с твердым соском, а его снова всего обдало жаром. Он вспомнил, как легко соскользнуло вниз Светкино платье, обнажив ее молочно-белые груди с острыми сосками, вспомнил ее прерывистое дыхание, когда он целовал эти груди, брал в рот соски и проводил по ним языком. И не то чтобы Пашка не знал, что прячется у девчонок под платьями и трусиками, не то чтобы он не испытывал желания заглянуть в эти потаенные места и потрогать их, тем более что его сестренка, еще когда училась в школе, не очень-то Пашку стеснялась, но лишь до тех пор, пока у нее не стали пробиваться на груди забавные бугорочки; однако, когда они устраивали возню между собой, то как бы забывали, кто она, а кто он, Пашка, и в пылу этой возни за что только ни хватали друг друга, а, опомнившись, стыдились своей забывчивости, и сестра по нескольку дней дулась на Пашку, будто он был в чем-то виноват. Но поведение Светки было совсем другим, необычным, она будто подслушала его тайные желания и почему-то спешила их удовлетворить. Ему было и страшно, и неловко, и в то же самое время он чувствовал, что и сам хочет этих прикосновений и поцелуев, и чего-то там еще, но когда он сделал какое-то нечаянное движение, Светка вдруг отпрянула и воскликнула с удивлением: «Ты чо, дурак, что ли?», чем очень Пашку смутила и отрезвила. Она отвернулась и стала натягивать повисшее на бедрах платье, и Пашке пришлось помогать ей, чтобы вернуть его на свое место, застегивать какие-то кнопки и пуговицы, которые он не расстегивал. И пока он все это делал, в нем возникло вдруг подозрение, что Светка вот так вот, как в кино, целуется уже не впервой, что она понабралась всего этого за границей, куда каждый год ездит отдыхать со своими отцом и матерью. Иначе чего бы вдруг ни с того ни с сего? Тем более что до этого они целовались всего один раз, и было это нынешней зимой, после катка, на морозе, когда он провожал ее домой, в «Ручеек», где она жила в одном из самых шикарных домов, в котором жили всякие местные шишки. И хотя Светка была дочерью самой главной в Угорске шишки – мэра этого города Андрея Сергеевича Чебакова, училась она в старой школе, и многие дети шишек тоже учились в ней, потому что это была самая лучшая школа не только в районе, но и в области, а лучшей она была потому, что директором в ней был Филипп Афанасьевич Лукашин, родной Пашкин дядя.
Увы, все эти воспоминания, приятные и не очень, куска хлеба с колбасой или еще с чем-нибудь существенным не заменяли. Да и Светка – где она? Небось в Турции загорает на пляже. Или в Испании. Она за свои четырнадцать лет пол-Европы объездила, а Пашка из Угорска уезжал один лишь раз, и то в Москву, на экскурсию, со всем классом. Конечно, хотелось бы посмотреть сейчас на Светку, какая она стала. Небось и не вспоминает о нем, о Пашке. И чего о нем вспоминать? Кто он такой, чтобы о нем вспоминать? Да и как бы он показался на глаза Светки в таком виде? Да еще весь провонявший собственной мочой. Просто удивительно и стыдно, что с ним такое случилось.
