Пашка не знал, что делать: надо ли уходить, потому что дядя Владя – он шофер мэра, и, следовательно, может схватить Пашку и сдать в милицию. Или самому Осевкину. Или остаться пока, потому что Светка… а он о ней столько раз думал. Но, с другой стороны, и что, что Светка? Она так изменилась за эти два с лишком месяца, что они не виделись, так повзрослела и наверняка успела позабыть все, что между ними произошло. Может даже нашла себе какого-нибудь пацана, который ее… который с ней… Дальше Пашка решил не углубляться.
Подошел дядя Владя, критически оглядел Пашку, покачал головой:
– Кто это, парень, так тебя разукрасил?
– Никто, – набычился Пашка. – Сам.
– И глаз себе тоже сам подбил? – не отставал дядя Владя.
– Тоже, – буркнул Пашка.
– Ну чего вы к нему пристали, дядя Владя? – вступилась за Пашку Светка с повелительно-капризной нотой в голосе. И тут же предложила: – А давай, Паш, поедем к нам! А? Нет, правда! Пое-едем! – воскликнула она с уверенностью, что Пашка не откажется. – Побудешь у нас, а потом пойдешь. Или дядя Владя тебя отвезет. – И смотрела на Пашку с восторгом от собственной придумки, ожидая ответа.
– Мне… мне к отцу надо, – ответил Пашка. – Ждет он меня. Еще искать кинется…
– Ну, Па-ашенька, – капризно надула губы Светка. – Я так давно тебя не ви-идела. И никого из наших. Ну хотя бы на ча-асик.
– Света, – строго произнес дядя Владя. – Нас с тобой ждут. Папа с мамой соскучились. Дедушка – он все время спрашивал, когда ты вернешься… А потом и Пашу можно будет пригласить. Кто ж против?
Светка вздохнула, робко взяла Пашку за руку, будто боялась испачкаться.
– Приходи завтра. Ладно? – произнесла она просительно почти шепотом, хотя дядя Владя уже отошел от них в сторону дороги шагов на двадцать.
– Не знаю, – ответил Пашка, чувствуя, как что-то удушливое заволакивает ему грудь. И пояснил: – Огород там у отца…
– Тебе больно? – спросила Светка, дотронувшись до его опухшего лица кончиками пальцев.
Пашка глянул в Светкины глаза и неожиданно увидел, как они затягиваются дрожащей прозрачной пленкой, задохнулся и кинулся в лес, понимая, что и сам вот-вот расплачется, потому что… потому что получается, что она ничего не забыла, все помнит, а он… а ему…
Он шел, размазывая по щекам слезы и комаров, и улыбался, не чувствуя комариных укусов.
– Ты вот что, Светик, – заговорил дядя Владя, едва машина тронулась с места. – Ты бы с этим Пашкой не водилась.
– Это почему же? – вскинулась Светка и так глянула на дядю Владю, точно не ожидала, что он вообще умеет разговаривать, потому что, и в самом деле, почти не слышала от него ничего, кроме слов «да, нет» и «поехали». Ну, еще скажешь ему «Здрасти!», он ответит тем же – и на этом все. А тут вдруг…
– А потому что… видела, как он разукрашен?
– Ну и что?
– А то, что, поговаривают, будто бы мальчишки что-то такое написали на гаражах у Гнилого оврага против власти, и теперь этим занимается прокуратура.
Светка завертелась на сиденье, будто хотела разглядеть среди деревьев Пашку и предупредить его, но машина отъехала слишком далеко от места нечаянной с ним встречи, а он небось пробирается по лесу, весь изъеденный комарами и мошкой, такой жалкий, такой… – и на глазах у нее снова выступили слезы. Еще ничего не поняв из слов дяди Влади, она остро почувствовала опасность, грозящую Пашке, о котором то забывала напрочь, поглощенная непрерывной чередой разнообразных событий вдали от дома, то вдруг вспоминала с такой сосущей тоской, что все, ее окружающее, становилось немило ей и даже противно. И вот, оказывается, Пашке грозит опасность. И надо что-то делать. И очень даже срочно. Потому что… если прокурор и милиция, то… хотя не может быть, чтобы Пашка, такой тихий, улыбчивый, такой милый – и какие-то там запрещенные надписи. Это, наверное, другие ребята, а Пашка не захотел, вот они его поколотили и вымазали. В школе много таких ребят. Особенно Серый, Сережка Сорокин, крутой такой мальчишка и почему-то очень не любит тех, кто живет в Ручейке. Девчонок он называет не иначе, как бомондшами, мальчишек – элитниками. И все это из зависти, как сказал однажды папа. Потому что одни умеют работать, а другие не только не умеют, но и не хотят. А этого Серого побаиваются даже старшеклассники: отец у Серого служил в спецназе и научил своего сына всяким приемчикам. Правда, Серый с Пашкой вроде бы дружит, но это ничего не значит. И вот она, Светка, сейчас приедет на дачу и тут же пойдет к отцу, и потребует, чтобы Пашку не трогали, потому что он ни в чем не виноват. Иначе… иначе она не знает, что с собой сделает.
А дадя Владя, наблюдавший за своей пассажиркой в зеркало, заговорил опять, будто подслушав Светкины мысли:
– Ты, девочка, вот что… Ты никому не говори, что Пашку в лесу встретила.
И опять Светка посмотрела на дядю Владю с изумлением, да еще сквозь слезы.
– Мало ли что, – пояснил он, не отрывая глаз от пустынной дороги.
– Почему не говорить? А как же тогда… А что с ним будет?
