И Пашке от охватившего его горячей волной стыда захотелось вернуться куда-нибудь в прошлое, в котором ничего подобного не было и не могло быть. Он даже готов согласиться, чтобы и надписей никаких не было, а было бы что-нибудь такое, что приятно вспомнить. Но ничего приятного не вспоминалось. Зато пришло на память, что он назвал тем дядьке и тетке адрес начальника городской мили… полиции, и как эти дурачки туда попрутся проверять или даже искать там Пашку, и что из всего этого может получиться. От одного этого настроение Пашки несколько улучшилось, он даже тихонько рассмеялся и тут же решил: чем так вот ждать ночи, лучше как-нибудь незаметно пробраться к ручью, прозываемому Холодным, который протекает через город по трубам, а за городом течет сам по себе, как ему вздумается, и там есть плотина, где можно не только купаться, но и ловить рыбу, и есть глухие места, где можно постираться и помыться. Правда, вода в Холодном действительно холодная даже летом, но это ничего не значит: холодно только поначалу, а потом привыкаешь – и ничего.
И Пашка пошел на север, то есть держа солнце у себя за спиной, а собственную тень перед своим носом. Он не знал, сколько сейчас времени, но если даже и не полдень, то все равно он выйдет к шоссе, идущему на Москву, в километре-двух от Угорска, хорошенько оглядится, перебежит это шоссе, и тогда уж никто ему не страшен: он знает в этом лесу, простирающемуся до самого озера Долгое и дальше, до лесничества, каждую тропинку, каждую полянку, исхоженные им с ребятами вдоль и поперек.
Принятое решение подбодрило Пашку, и он теперь шагал уверенно и споро, позабыв обо всем, даже о своих болячках.
Через какое-то время издалека до него донесся гул проносящегося мимо Угорска поезда, а еще через несколько минут протяжный стон электрички из Москвы – и он, привыкший к этим звукам, как иные привыкают к бою часов, точно определил, что сейчас одиннадцать часов тридцать пять минут. И ускорил шаги, иногда переходя на бег. Постепенно в ровный шум ветра в верхушках сосен, елей и берез, в деловитое попискивание синичек, шорох опавших листьев, в которых возились молодые дрозды, кукование кукушки, стук дятла по сухому дереву начали вплетаться назойливые звуки машин. Они становились все громче и отчетливее, а вскоре среди деревьев замелькали проносящиеся в обе стороны серые тени. Пашка протиснулся сквозь густые заросли ивняка, опалив свои ноги крапивой, сместился чуть влево, где подъем на шоссе был не так крут, а канаву пересекала тропинка, и стал ждать, когда на шоссе станет потише. Ждать пришлось довольно долго, однако Пашка был терпелив и дождался-таки, что на шоссе в обе стороны машины были едва видны. Он быстро вскарабкался наверх из канавы и со всех ног бросился к лесу на той стороне. Никто ему не помешал, никто его, похоже, не заметил, разве что какой-то дядька, ехавший на велосипеде по обочине, но и тот был слишком далеко от него и вряд ли смог сказать, кто так стремительно перебежал дорогу.
Через полчаса Пашка вышел к ручью, но не возле плотины, где всегда толчется всякий народ, а значительно выше по течению, где полно ям с глубокой водой. И он нашел такую яму, а рядом с ней песчаную косу, и долго стоял и прислушивался к знакомому шуму леса, к далекому гулу машин, поднимающихся на взгорок, но звуки, его окружающие, были вполне обычными звуками, в них не звучало никакой опасности. Быстро раздевшись до гола, Пашка вошел по пояс в воду и сперва пожмыхал в ней свои джинсовые шорты, потом трусы и футболку, развесил все это на солнце и принялся оттирать песком въевшуюся в кожу краску, оттирать чуть ли ни до крови, время от времени поглядывая в стоячую воду как в зеркало, но в воде сам себе он казался каким-то не таким: то ли все еще покрашенным, то ли совсем изменившимся. Да и тетя Оксана говорила, что краска еще долго будет держаться на нем, так что ему, Пашке, лучше посидеть дома и не высовываться на улицу. Так он и сам знал, какая въедливая эта краска. Он вспомнил охвативший его ужас, когда тетка, похихикивая и ругаясь матерными словами, пшикала на него из баллончика. Она бы и всего его разукрасила, стерва недорезанная, если бы в баллончике не кончилась краска. Ведь надо же какие бывают ужасные тетки, что никогда бы не поверил, если бы сам не испытал на себе.
Напялив на себя еще не просохшую одежду, Пашка двинулся дальше вдоль дороги, прозванной дачной, ведущей к озеру, чтобы затем пересечь ее и свернуть к старым военным казармам, где дядя Филипп еще два года назад вместе с другими отцами и матерями учеников своей школы устроил лагерь поискового отряда, так и названного «Поиск», подремонтировав одно из зданий бывших казарм. Но в отряд он не пойдет. И потому что стыдно в таком виде, и потому что Осевкин быстро прознает, где находится Пашка. Он обойдет казармы стороной, а там недалеко и до лесничества.
