– Уж этого я не знаю, но думаю, что ничего хорошего. Отец твой при должности, его дело такое – закон. А у Пашки свой отец имеется. Как-нибудь сладят. Сама должна понимать, что по нынешним временам… а он несовершеннолетний, кто его знает, чем это может кончиться… – темнил дядя Владя, чтобы, если Светка все-таки надумает передать их разговор своему папаше, тот ничего не понял.
Светка отерла глаза платком, судорожно вздохнула и уставилась на дорогу. «Сама понимаешь» сказал дядя Владя, а она ничего не понимала. Ей хотелось одного: оказаться сейчас, немедленно рядом с Пашкой и как-то утешить его, пожалеть. Ведь он такой слабенький, такой беззащитный, что Светке хотелось то плакать, то смеяться, вспомнив что-нибудь такое из их былых отношений, что-нибудь совсем пустяковое, но вовсе не то, что случилось с ними на дне ее рождения – это она хранила глубоко в себе, но не как нечто такое, что можно выразить словами, а как что-то сладкое, душистое и немного стыдное.
Между тем мимо замелькали полосатые шлагбаумы, перекрывающие ответвления к иным дачам, разномастные заборы из бетонных блоков, из кирпича, из гофрированного оцинкованного железа, из железа с дырками, из железной сетки и колючей проволоки поверх всего; замелькали железные же ворота, будки охранников, столбы с фонарями и камерами слежения, но самих дач видно почти не было: большинство из них стыдливо таилось за плотной стеной леса.
Машина свернула, немного проехала и, уткнувшись в шлагбаум, разразилась короткими тявкающими звуками. Шлагбаум поднялся, пропуская ее, еще метров сто – и перед нею поехали в сторону железные ворота, машина, мягко шелестя шинами, покатила дальше между аккуратно подстриженными кустами, пышными туями, похожими на кипарисы, и остановилась на широкой площадке из гранитных плит перед лестницей с балюстрадой, ведущей к парадному подъезду. Там, у двери, стояла мама в белом платье, сидел в кресле прадедушка-генерал в полосатой пижаме, стояла гувернантка тетя Лиза, в короткой белой юбочке, в белой же блузке, из которых торчали ее длинные ноги, а рядом с ней троюродный Светкин брат, тринадцатилетний Жора-Жорочка, которого Светка считала совсем еще ребенком, хотя была старше его всего на полтора года. И больше никого.
Светка, забыв обо всем на свете, с визгом взлетела по лестнице вверх, чмокнула деда в щеку, на мгновение повисла на шее матери, затем гувернантки, закружила Жорочку, приведя его в смущение и вогнав в краску, и тут же принялась раздавать сувениры: кому ракушку, кому осколок кувшина времен Боспорского царства, кому замысловатый камешек, найденный на морском берегу. И хотя она искренне радовалась встрече с родными, где-то внутри ее сидел червячок и грыз, напоминая о Пашке, попавшем в какую-то непонятную историю, мелькало его распухшее лицо с кровоподтеком под глазом, с остатками въевшейся в него оранжевой краски, изъеденное комарами, с белым бинтом, охватывающем голову с огненными волосами. И даже тогда, когда она смеялась от радости встречи с родными людьми, слезы стояли так близко, что приходилось напрягать все свои силенки, чтобы не выпустить их наружу. Еще не обозначив свое решение словами, Светка знала, что завтра же с утра сядет на велосипед и поедет к Пашке, прихватив с собой Жорочку, очень надежного друга, которому можно доверить все-все-все.
– А где папа? – спросила она, посмотрев на маму.
– Папа у себя в кабинете, – ответила мама. – Там у него какое-то совещание, – пояснила она. – Не ходи к нему, не мешай. Сам выйдет.
Светка, как ни была поглощена сама собой, все-таки успела заметить, что мама чем-то расстроена, дед хмурится, Жорочка тоже какой-то не такой, одна лишь тетя Лиза как всегда строга, и на лице ее не видно ничего, кроме самого лица, красивого, но холодного, как морды железобетонных львов, венчающих балюстраду.
– Ну ладно! – беспечно махнула Светка загорелой рукой. И тут же обратилась к Жорочке: – Жорик, помоги мне донести сумку до моей комнаты.
И пошла к двери, покачивая бедрами, как какая-нибудь маникенщица на подиуме.
Тетя Лиза посмотрела ей вслед весьма неодобрительно своими холодными серыми глазами, произнесла строгим голосом, обращаясь к Жорочке:
– Отнесешь сумку, сразу же возвращайся.
Жорочка вспыхнул, будто его уличили в чем-то нехорошем, но ничего не сказал, подхватил сумку, вздернул ее ремень на узкое плечо и, перегнувшись на одну сторону, поспешил вслед за Светкой.
Когда он, не постучавшись, вошел в ее комнату, Светка, уже раздевшись до кружевных трусиков и лифчика, копалась в ящике комода, подбирая себе белье для ванны. Жорочка замер у порога, понимая, что надо бы уйти, но ноги его не слушались, и он оставался на месте, не отрывая от Светки взгляда своих светло-коричневых глаз, глубоко упрятанных в подлобье.
– Ну чего ты там встал? – прикрикнула на него Светка. – Поставь сумку на стул и иди сюда.
Жорочка повиновался и, потея, приблизился к ней: он был влюблен в свою троюродную сестру, боясь признаться в этом даже самому себе, но больше всего, что кто-то из взрослых заметит это и… и дальше… дальше хоть топись.
