Черное солнце полностью

Я верю в террор. Для меня вся революция в терроре. Нас мало сейчас. Вы увидите: будет много (да, ты был прав, Борис, вас стало много). Вот завтра, может быть, не будет меня. Я счастлив этим, я горд.

Савинков писал не про себя, а цитировал других террористов. Но разве суть от этого меняется, думал Павел. И дальше:

Для него террор тоже прежде всего был личной жертвой, подвигом… Он со страстной верой относился к террору и за счастье считал быть повешенным во имя революции.

Писал он и о женщинах:

Она участвовала в терроре… с радостным сознанием большой и светлой жертвы… террор для нее окрашивался прежде всего той жертвой, которую приносит террорист… Вопросы программы ее не интересовали… Террор для нее олицетворял революцию.

В этот момент у него в кармане заверещал мобильный телефон. Димка!

— Паша, привет! Как у тебя дела? Как мама?

— У меня, Димка?! Это у тебя как?! Ты свободен? Тебя отпустили?

— А ты откуда знаешь, что меня…

— Да мы всё тут про тебя знаем. Так что, все в порядке?

— Да, я работаю. Продержали в КГБ, то есть в ФСБ.

— А до этого у боевиков сидел?

— Да откуда ты все знаешь?

— Наивный ты, Димка, вся страна про тебя знает, по телевизору, по радио — во всех новостях только о тебе и речь. Ты герой нашего времени.

— Понятно. А из ФСБ меня выпустили как-то странно, намекнули, что у меня наверху покровитель. Какой покровитель? Что за бред? Неужели батины ветераны помогли? Не верится что-то.

Павел промолчал: Кудрявцев, понял он.

— Ну ладно, а то тут, похоже, все мои переговоры прослушиваются, не хочу больше говорить. У вас все в порядке?

— Да, конечно, — голос у Павла был веселый, счастливый.

— Как там Шурик?

— Со своим гаремом в Италии.

— Рад за него.

— Слушай, ты скоро вернешься?

— Да я ж только приехал в Гудермес. Хотя нет, прошло уже немало. А кажется, что год, как минимум, столько тут всего произошло.

— Понятно, так всегда бывает, когда меняешь обстановку и происходит много событий. Ты смотри там, не задерживайся. Дим, ты нам здесь нужен.

— Знаешь, вообще ходят разговоры, что госпиталь скоро свернут. У нас тут несчастье произошло.

— Несчастье с кем? — насторожился Павел.

— Да не важно, Паш. Не буду загружать тебя. К моей работе это сейчас отношения не имеет. Ладно, пока.

— Димка, звони обязательно. У тебя телефон есть? Какой, говори.

— Ты не дозвонишься. Ладно, пока.

Не хочет давать, чтобы все время не дергали, понятно, подумал Павел. Связь прервалась.

Павел не мог больше сидеть на скамейке, он был так счастлив, что не знал, куда деть свою энергию. Никуда, в работу, тут же сказал он себе и продолжил свои размышления. Достал блокнот и стал делать записи.

Итак, синдром камикадзе известен и у нас в России.

И вдруг Павлу пришел на память один из его любимых литературных героев — Пьер Безухов. В отличие от сверстников, отвращение к русской классике ему в школе не привили, напротив, у них был очень хороший учитель литературы, даже имя и отечество у него были литературные — Александр Сергеевич. Благодаря ему Павел прочел «Войну и мир» в школе с интересом. И в этом романе — он помнил его отлично и иногда перечитывал, когда ему нужно было привести себя в творческое состояние, — в этом романе его любимый герой Пьер в один из периодов своей жизни тоже хотел стать камикадзе. Когда он решил убить Наполеона, он очень живо и ярко представлял себе смерть не тирана, каким он считал Бонапарта, а именно свою. И главным в терроре для Пьера было все же не «идеологическое» решение, а именно свое геройство. Он, как нарцисс, в воображении любовался своим мужеством, которое он проявит при этом поступке.

Синдром камикадзе был всегда, во все времена и во всех странах, и ислам тут ни при чем. В чем же тогда его корни?

Ну, психолог, думай, сказал себе Павел и еще раз посмотрел на афишу кино.