На пороге появилась младшая дочь боярина и презрительно надула губки, всем своим видом показывая недовольство. Боярышня Шацкая была красавицей. Высокая, дородством в отца, соболиные брови, неправдоподобно голубые глаза, прямой аккуратный носик и полные, цвета спелой вишни губы останавливали на себе любой взгляд. Даже дома щеголиха выглядела так, словно собиралась на свидание. Горничная рубаха была не из обычного холста, а из ярко-красного атласа с длинными и собранными в складки на уровне локтей рукавами. Поверх рубахи – длинный летник из тяжелой серебряной парчи с пристегнутым шитым золотом воротом. Длинные золотые серьги и роскошная, вышитая жемчугом кика на голове дополняли наряд. Единственное, что ее портило, – слишком ярко нарумяненные щеки и подведенные черным брови. И еще, пожалуй, высокомерное выражение, с которым боярышня оглядывала подьячего.
– Тятенька сказал к вам явиться, – капризно поджала губки красавица, – да только я ничего знать не знаю, ведать не ведаю.
– Может быть, и ведаете, да только не говорите, – прервал ее Федор.
– А что мне скрывать? – пожала плечами красавица.
– Как, например, вы относились к Фролу Капищеву?
– Околел, падаль, да только туда ему и дорога! – выпалила она и сама своей злости испугалась.
– За что вы так ненавидели Фрола Капищева? – вкрадчиво спросил Федор.
– А за что мне его было любить?! Вонял как выгребная яма, за версту обходить надо было, да и то нос зажамши. Да и противный он был просто-напросто, пьяница, бабник! – попыталась оправдаться Анна.
– За все, что вы только что перечислили, можно не любить человека, презирать, но ненавидеть? Вряд ли. Не будете вы же ненавидеть всех московских грязнуль, пьяниц и бабников?
– Да мерзкий он был человечишка, скользил повсюду, как тень, все вынюхивал да выискивал! – неосторожно вырвалось у Анны. Красавица поняла, что сказала лишнее, и побледнела.
Момент для Федора настал, и он без всякой жалости забил последний гвоздь:
– Тогда что вы делали в подклете в тот вечер, когда сказителя отравили?
На Анну было жалко смотреть. Нижняя губа ее задрожала, голубые глаза остекленели от страха, и нарумяненные щеки на побледневшем лице стали казаться еще краснее. Красавица стала напоминать обыкновенную куклу, и все очарование молодости и красоты смыло волной страха.
– Не было меня там, – попыталась она все-таки возразить.
