Просыпаясь в вражеском плену, я снова поймал себя на невеселых мыслях. Обычными разбойниками здесь и не воняет. Больно хорошо они наловчились связывать, и путы мои непростые. Видать, веревка замочена в отваре из рябины.
Вот ведь черти всех темных богов!
Равномерно прогоняя воздух через легкие, я старался не поддаваться ярости. А как хотелось! Ух, как бы я сейчас порезвился! Головушек бы оторвал море!
Одно останавливало — черноокая печалька. Не о себе, а о ней думать надо было. Не дай боги меня все-таки порешают, так ее по кругу пустят.
Посему и крепись, Третьяк. Жди ночи и Мироши. Жди смиренно, успокаивая раны душевные запахом свежей ели, исходящим совсем рядом. Стало быть, подруженька моя по несчастью совсем рядышком. И это хорошо. И мне от этого спокойнее.
Обычно я получаю удовольствие, когда сам наказываю своих недругов. А тут, каюсь, хруст шеи этого смердящего пса мелодией гуслей раздался в ушах. Быстрее почуял звериным чутьем приближение чего-то темного. Кажись, маг. И не по мою душу.
К черноокой подошел. Высокая фигура, спрятанная под кожаным плащом, опустился перед спящей чернявой и робко, словно самый нежный цветок, огладил пальцами по бледной щеке.
Такая нежность не к месту, что аж кровь забурлила в жилах. Пальцы против воли сжались в кулаках, и не будь веревки обмочены отваром из-под рябины, порвал бы к чертовой матери! Потому что нечего к спящим девкам лапы свои совать!
Слава богам, лапища свои с нее убрал. А сам не отошел. Будто измываясь над моей выдержкой, незнакомец потянулся к подолу платья. Только попробуй, падаль! Я прям здесь медведем обернусь, и уж тогда...
Но зеленная ткань платья обнажила лишь утонченную щиколотку, которую незнакомец освободил от обуви и белого носочка. Незамысловатыми движениями, словно чародей, он вправил ей кость, вырывая из полуприкрытых женских уст тихий вздох.
Замерли его пальцы на ее ноге, когда черноокая пораженно выдохнула, с надрывом в голосе:
— Чернозар.
И снова повторила, на сей раз широко распахнув по-детски крупные очи. Крупные горошины слез, словно у дитя, скатились по щечкам.
Хриплый, словно несмазанная колесо телеги, голос стал ей ответом.
— Ну, здраствуй, Наталка...
—Живой....— всхлип ,— Как же так... Как... Ты же... сгинул...
Не могла она связать и двух слов, задыхаясь плачем.
— А я и сгинул. — хмыкнул он, вытерев пальцем ее слезинки. — Только Снежка решила, что рано мне еще...
— Черный, не время.
Тихо шикнул тот второй в черных одеждах, что вырубил, кажись, меня в болотах. Принюхался, чудится мне в его запахе что-то родное. Да понять не могу чего. Звериное или душевное?
И вправду ко входу толпой пошли ободранные в одних лохматиях мужички. Во-о-от эти сразу видно разбойники! И не стыдно теперь за них...
Немытые, лохматые, зубы свои растеряли, видать, по дороге. Аж красотень. И не острить бы мне, у самого не ахти как хорошо. Да только у меня где-то на свободе Мироша бродит. Нам бы с тобой, черноокая, продержаться. Совсем малость.
— Прикрой очи, милая.
Тихо проговорил он черноокой. Как он ее назвал? Наталкой? Какое необычное имечко.
И та, странное дело, без пререканий послушалась. Тот второй дернул худощавого за руку.
— Не стоит ругань устраивать, да смуту сеять меж ними. Отдадим медведя, пущай его кровью упиваются.
Чего-о-о?
— Чернозар, нет! Прошу, нет... — тихонько, аки мышка, запищала чернокосая, вцепившись рукой в подол его плаща. — Он... Он муж мне...
Неожиданно ляпнула она, и все замерли в пещере.
Тот дернул головой и тяжко вздохнул. Решительно процедил:
— Зови Казимира, Ворон.
— Но, Черный, он не отступит, будет кровь.
— Давно она бурлит в его проклятых жилах, да просится наружу.
— Я не ждал гостей, Черный. Уж извини, что не уважил караваем да всеми почестями. Только баня еще не остыла, и девки только разомлели. Ждут нас.
— Подождут.
Голос Чернозара прохладен, как осеннее утро. А еще видно, не проникся испугом. С места, куда меня привязали, мне не шибко видно, сколько разбойников наведались. Но определенно опасаться стоит.
Люди сами по себе существа паршивые. Гнилые. Они ненавидят чародеев, оборотней всех мастей. Потому что слабее их. А когда люди слабее, то они идут толпой. Призрачная, глупая вера, что это их спасет.
А вот отчаявшиеся люди — это уже проблема. Потому что терять им нечего, и голоса разума им не слышно.
Не ведамо им только одного, что более безумного человека, чем Чернозар, этот мир не знал. Он был лучшим карателем западного фронта. Палач, благословленный самим Перуном и поцелованный в чело самой смертью. Совершенный меч возмездия в руках воеводы. Пока тот сам не испугался силы в своих руках. И решил его от греха подальше уничтожить. Только вот...
Воеводу небось земленные черви дожевали в канаве, куда бросил обезглавленный труп князь, а Чернозар стоит передо мной. Живой, в плоти и крови.
