Шесть. Шесть котят, все розовые, не больше молодого картофеля. Не схалтурила она, Минетта, и мне бы хотелось оставить всех, но это невозможно. Это салон красоты, а не питомник, даже с одной приходится охотиться за пометом, и я не представляю, каково будет сразу с несколькими. Пока что они не доставляют хлопот, с еще закрытыми глазками и острыми писклявыми криками. Но через несколько дней, когда они хорошенько наедятся и начнут везде бегать, это будет совсем другое дело.
Существует не так много решений.
Но я не очень хочу об этом думать.
Так же как и о ребенке, который находится внутри Соланж. От него нам тоже придется избавиться. Какого черта нам делать с младенцем? Мы трудимся как волы, с понедельника по субботу, с семи утра до восьми вечера, а в воскресенье проводим уборку, потому что салон, как наш, не чистится сам по себе. Каждый вечер мы моем пол, но этого недостаточно, поэтому в день Господний тщательно убираем все, вместо того чтобы пойти в кино, как все. Мы не жалуемся, это наше решение, потому что хочется позволить себе подержанную машину, иногда поход в хороший ресторан или даже сотрудника в салон.
Нет, в нашей жизни нет места для ребенка.
Минетта мурлычет в корзине со своими шестью слепыми картофельными клубками и позволяет гладить себя по голове, закрывая глаза. Мы поселили ее в квартире, потому что здесь теплее и чтобы ей не докучали дети, которые приходят с матерями в салон. Я пытаюсь не трогать котят слишком много, вдруг я привяжусь к ним, но, объективно говоря, риск невелик. Они ничего не делают, кроме как перекручиваются, мяукают и спят. И все они похожи друг на друга. Интересно, будет ли у них собственный настоящий цвет?
Здесь немного грустно в последние дни. Соланж больше не включает радио, возвращаясь с работы, – на это я даже не жалуюсь – и большую часть времени проводит в комнате, читая скучные книги из библиотеки. Под писк котят на кухне я ужинаю в одиночестве, без аппетита уставившись в тарелку. Об этом как-то не задумываешься, но, когда привыкаешь всегда проводить время вместе с кем-то, одинокие ужины превращаются в пытку. Это просто невыносимо. Я допиваю остатки вина, прежде чем переложить пюре с тарелки обратно в кастрюлю.
Пора нам поговорить.
Снова.
Я несколько колеблюсь, прежде чем проскользнуть в комнату, как будто это не мое место, как будто я вхожу в ее мир без приглашения.
– Спишь?
– Нет.
Моим глазам требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте, затем все постепенно приходит в порядок. Прикроватный столик, стопка книг, шершавый коврик, мои ботинки перед шкафом. Белая форма подушек, мои и ее, которые она всегда укладывает, чтобы подложить под спину. И ее силуэт, сидящий на кровати, скрещенные ноги, руки на коленях. Все так тихо, что слышно, как снаружи идет дождь.
– Что делаешь в темноте?
– Ничего.
Я протягиваю руку к настольной лампе, но потом понимаю, что свет ее ослепит, и просто сажусь рядом. Когда она такая, лучше промолчать, приобнять и ждать, пока она положит голову на мое плечо, но сегодня этого делать не хочется. Мне кажется, что она хрупкая и любое движение может сломать ее. Глупо. Я знаю, что это глупо. Беременных ведь полно на улицах, и они не рассыпаются, когда их трогают.
– Ты подумала? – спрашиваю я, аккуратно положив руку на ее бедро.
Ее глаза открываются, почти сверкающие в темноте, и устремляются в меня. Долго. Достаточно долго, чтобы у меня пережало горло, чтобы мне захотелось сказать хоть что-то, чтобы только разорвать эту проклятую тишину.
И так я начинаю высказывать все, что приходит мне в голову: что мы не можем, мне хотелось бы, но наша мечта – это салон и мечта дороже всего; что у нас всегда будет время на младенцев, ведь мы хорошо знаем, к чему приводит, когда не можешь о нем позаботиться; что не стоит рождаться, чтобы в конечном итоге попасть на социальное обслуживание, жрать хрящи и поддаваться прикосновениям священников, читая Евангелие.
Она останавливает движением руки, потому что, возможно, у нее от меня начинает болеть голова.
Или, возможно, она просто хочет заплакать.
– Найди мне кого-нибудь.
– Кого-нибудь?
– Чтобы его вытащить. Он не вылезет сам.
Внезапно все становится реальностью, и я уже не знаю, что сказать. Тогда я беру ее в объятия, прижимаю к себе, но она ничего не чувствует. Ее взгляд ушел куда-то еще, далеко отсюда, в страну, которой нет, куда я никогда не мог за ней последовать. Я глажу ее волосы. Я говорю ей, что все будет хорошо. Что я рядом, что не надо бояться. Ее тело словно марионетка, с которой сорвали нитки, но она держится прямо, очень прямо, потому что она сильнее, гораздо сильнее, чем кто-либо в этом мире.
Тогда я наклоняюсь к ней и шепчу ей на ухо то, что я ей никогда не говорил, по крайней мере, не такими словами.
– Я тебя люблю.
Ее взгляд остается неподвижным, но ее рука крепко сжимает мою. Мне этого достаточно.
Вдруг я спрашиваю, голодна ли она, говорю, что осталось картофельное пюре, и сразу же жалею, потому что это немного разрушает волшебство. Как бы то ни было, она не хочет мое пюре.
