С опущенными глазами, тошнотой, она мягко отталкивает их, чтобы пройти мимо. Просто пройти. Это все, чего она хочет. Достичь здания, прямо там, за ними, закрыть за собой дверь, позволить им орать на улице. Но они окружают ее, как рой насекомых. Они кишат, жужжат, проникают в ее голову. Твой ребенок, ты пришла, чтобы убить своего ребенка. Кто-то цепляет ее сумку, она хватается за нее и ищет его, потому что он ее утешение, он ее защита. Но он исчез. В худший момент, чтобы припарковать свою чертову машину, чтобы ее не поцарапали, чтобы ее не повредили.
И тогда она поднимает глаза.
Они стоят у подножья лестницы, стена упреков, стена гнева, в своих старомодных нарядах, в клетчатых пиджаках, юбках ниже колена, с плакатами, вырезанными из картонной коробки. С их челками набок. Перманентной краской. Мокасинами, оправами для очков. С их крестами на цепочках, святыми изображениями на водолазках, покрытых катышками. Минуту назад их были сотни, их были тысячи. И вдруг их десять, может быть, двенадцать, под этим поблекшим плакатом с выцветающей красной маркерной ручкой. Это был парковочный крестовый поход, святая война в десяти минутах от дома, дешевый билет в рай.
Она могла бы обойти. Уступить, извиниться. Попросить прощения, объяснить, сказать, что она не может, что это невозможно, что по такой жизни, как у нее, можно идти только вдвоем. Она могла бы заплакать. Умолять о прощении, Господи, я недостойна, обещаю, что это последний раз. Она могла бы кричать, что ее тело принадлежит ей, что мир меняется, что мы свободны в своем выборе, что другие боролись за то, что она собирается сделать сегодня.
Но она им ничего не должна.
