Надо же, у него тоже память короткая. Соланж пытается сказать три слова по-немецки, мужик качает головой, делает вид, что закрывает дверь, и я решаю вмешаться вопреки обещанию себе молчать, потому что знаю, что, если позволим ему уйти, он больше не откроет. Положив руку в проем, я натягиваю свою самую красивую улыбку и выдаю тираду на французском, потому что никто не заставит меня поверить, что парню, который трахал француженку в течение четырех лет, нужен переводчик.
– Извините за беспокойство, сэр, но Соланж, моя подруга, имеет веские основания полагать, что вы ее отец.
Соланж стреляет в меня взглядом, парень широко открывает глаза, и вот он вдруг вспоминает французский язык.
– Не понимаю, – говорит он с ужасным акцентом.
– Это не так уж сложно.
Судя по выражению их лиц, я думаю, что может быть, слишком далеко зашел, поэтому немного разбавляю ситуацию парой учтивостей и кладу руку на плечо Соланж, говоря, что она расскажет лучше меня. Чистая правда, потому что она настолько злится из-за моего вмешательства в эту историю, что даже забывает о своем страхе. И о сомнениях, и о вопросах, и о решениях, и об этом чертовом конверте, который мы распечатывали каждый вечер. Она снова становится Соланж. Девушка, перед которой ничто не устоит. С ее манерой речи, движениями, будто принцесса, танцовщица, с ее спокойным голосом, рассчитанными паузами, улыбкой. К черту, если бы я был этим немцем и она пришла бы мне сказать, что она моя дочь, я задохнулся бы от гордости.
Он слушает ее, наклонив голову, немного нахмурив брови, и я думаю, что сейчас, прямо сейчас, он немного похож на нее.
Она все сказала всего несколькими словами. Мягко, тонко. Его это трогает, хоть он и не совсем понимает, что на него нашло, с переполняющими его воспоминаниями. Он смотрит на нее. Долго. Считает, что она похожа на мать. Та же улыбка. Он часто задавался вопросом, что с ней стало, с его французской подругой, его спутницей в те темные годы. Вязальщица. Девушка с шапочками. Которая стала девушкой для водителей грузовиков из-за его глупости, но не мне ему это говорить.
– Как она?
– Она умерла.
– Прошу прощения. Мне жаль.
И конечно, он не знал. Не знал о том, что она была беременна. Что у него была дочь. И даже если бы он знал, тогда была война, война – большая беда, он немец, она француженка, битва в Арденнах, лагеря для военнопленных. Он провел там долгое время, как
– Может быть, лучше продолжим внутри?
Он извиняется, ведь невежливо оставлять нас снаружи, но сейчас не время, неподходящий момент, впрочем, – он смотрит на часы – лучше встретиться позже, в какой-то там пивной (не можем понять точное название, даже после трех попыток повторить). Он идет за карандашом, шаркая тапками, и записывает все это на куске упаковочной бумаги.
– До встреча.
– До встречи, – поправляет Соланж с улыбкой. Он смотрит на нее еще, словно между ними магнитное притяжение, затем кивает и закрывает дверь. Я протягиваю руку Соланж, открываю зонтик. Мне не нужно смотреть на нее, чтобы знать, что она чувствует себя успокоенной, счастливой, облегченной, потому что все наконец сделано, потому что она увидела его, поговорила и у них назначена встреча сегодня вечером в «какой-то там» пивной.
Она прижимается ко мне, целует за ухом, затем шепчет:
– Спасибо.
