Встречались они теперь не только в таможне. Большов подал в суд по поводу защиты чести и достоинства, ибо никто не может признать преступником человека, кроме как суд, а Маслов в своей бумаге обвинил Большова весьма конкретно. На суд Гера пригласил журналиста, который с разрешения судьи записывал все на диктофон. Большов не сильно надеялся на выигрыш, да он бы ему ничего и не дал, ведь с увольнением это никак бы не было связано. Так и оказалось – судья в целом оценила неверность суждения о Большове, но в связи с минимумом гласности данного эпизода иск не был удовлетворен. Зато был удовлетворен сам Большов.
– Вы бы видели, – рассказывал он позже таможенникам в «профилактории», – как начал дергаться Маслов, когда его стали спрашивать про эту бумагу. Лизунов, бедняга, еле его успокоил…
Маслов же не удовлетворился словами Большова в суде, что его «телега» в прокуратуру была Герой там же и получена. Он почему-то был уверен, что Большому кто-то помогал внутри управления, скорее всего – в кадрах или службе документооборота. Поэтому Маслов устроил целое расследование по этому поводу. В итоге строгий выговор впаяли начальнице канцелярии Георгиевой, увядающей уже даме по прозвищу Георгиня, которая в свою очередь обвинила Большова в воровстве документа чуть ли не из ее сейфа. Как это могло случиться на практике – Георгиню не волновало, и она с полгода жаловалась всем на судьбу и подлецов, которые встречаются в жизни.
Позвонил Анатолий.
– Ну, ты там не бэбай сильно, – успокоил он, – все нормально. Практически по плану. Извини, если тебе пришлось понервничать, но ты сам там делов натворил, так что пожинай плоды, хе-хе. А если серьезно – потерпи немного, я разгребу дела, и встретимся.
После перевода Большова Гордееву удалось обратно перетащить Насонова, мотивируя это тем, что опытных сотрудников на «пассажирке» очень не хватает. Трунов это действие поддержал, а Маслов то ли не обратил внимания на фамилию, то ли был занят разборками, то ли просто плюнул на все остальные дела – в общем, перевод подписал. Как и все прочие хорошие события, это отмечали с «сосновскими» у Насонова в бане. Темы разговоров были те же – про работу. В какой-то момент остальные ушли париться, и Виктор с Володей остались у стола одни.
– Ты мне скажи, – начал Насон, – а со смены что-то Гере посылается?
– Вообще-то нет, – Виктор не был готов к такому разговору. – Да ведь ты знаешь его, он принципиальный, не возьмет, раз не работает, если только клиенты, да и они исчезли.
– Неправильно это, не по-человечески. – Володя отхлебнул пива. – Он бы с нами никогда так не поступил. Забыли мы его, получается. Он же сейчас на зарплате, что ему, деньги не нужны?
Виктор вспомнил, как Гера говорил про отца.
– Да, пожалуй, нехорошо…
– Давай выйдем на смену, скинемся и ему отнесем.
На том и порешили. Деньги Виктор решил отнести сам, один, и Насон не противился. Дождавшись вечерней смены Большова, Витя пришел к нему. Насон был прав – деньги Гера не хотел брать никак. Пришлось напомнить про отца, и тут Большой дрогнул.
– Спасибо, Витя, – он пожал Гордееву руку, и Виктор был уверен, что у Геры блеснули слезы.
Они еще немного побеседовали. Большой рассказал, что Медведев с Христенко предложили вариант – перевести его в грузовой отдел. Пообещали, что уговорят Маслова. Как минимум, будет еще год контракта, а потом – кто знает?
– Но я не верю Маслову, понимаешь? Он всех кинет. Медведев отличный мужик, и Паше я полностью доверяю, но он их подставит, зачем им жизнь из-за меня портить? Не пропаду.
Наутро Гордеева вызвал Маслов.
– Готовь характеристику на Большова, будем увольнение готовить. Требуется такая характеристика, чтобы было понятно – заключение нового контракта невозможно.
– А почему такая срочность? И почему я? Начальник же Трунов…
– Тебе что сказано? А Трунов человек новый, да и… В общем, готовь. От твоей характеристики зависит очень многое. Думаю, ты меня понимаешь.
Маслова Виктор понял хорошо. Даже очень. Положение было сложным. Поймет ли его Гера?
Большова уволили безо всякого шума. Никакого контракта никто предлагать ему не собирался, тем более – с такой характеристикой от непосредственного начальника. Виктор три дня ходил не свой. Но не выдержал и позвонил Большому:
– Гера, меня заставили…
– Заставили? Вот меня бы никто не заставил на тебя такое написать. Жаль, что память у тебя такая короткая. Что ж, тебе жить с этим. Бывай.
В трубке уже никто ничего не говорил, но у Виктора не было сил положить ее. Только что он потерял уважение со стороны человека, которому был обязан в этой жизни очень многим. И это было закономерным – ведь он совершил подлость. Не со зла, по необходимости – но подлость не становится от этого меньше. А самое главное – это только одна подлость, о которой тот человек знает. О скольких он еще даже не догадывается? «И чего ты, Витя, ожидал?»
