В полумраке коридора Егор не сразу разглядел старика. Он не сидел в привычном кресле – каталке, его голова не мелькала грязной макушкой на уровне пояса, а руки согнутые в локтях не перебирали хромированные обручи. Модест сидел на полу, привалившись к стене, вытянув перед собой неходячие ноги. Его влажные белки блестели из полумрака.
– Я уже думал Богу душу спроважу. Беленькую, беленькую принес? – с заискивающим раболепством старик взирал на Егора. Голос дрожал и Егору, казалось, он всхлипывает.
– Да, а с тобой, Модест, что? Почему на полу?
– Подними меня, голубчик. Прав, милейший, не гоже старцу хоть и потасканному, чреслами доски греть. Колыбелька моя разладилась, ехать не хочет, – кряхтел Модест, когда Егор его поднимал. От академика пахло грязным телом и мочой. «Он обмочился под дверью», – подумал Егор. С брезгливым выражением, взял старика на руки. Почувствовал невесомость, его ветхость, тонкие косточки и подумал, как он хрупок. Стоит отпустить руки, тот упадет на пол и рассыплется, как спички из раскрытого коробка . Он даже услышал сухой звук палочек с серными каплями на концах, разбегающихся по деревянному полу. Егор внес Модеста Павловича на кухню и усадил на стул.
– С каталкой-то что?
– Голубчик, – Модест умоляюще посмотрел на Егора и скривил жалостливую физиономию. – Не томи.
Егор вернулся в коридор и принес пакет с продуктами и водкой. Старик с прямой спиной, весь натянутый, словно его вот – вот сведет судорога, простонал.
– Рюмочку.
– А, ну да. – Егор полез в посудный ящик достал рюмку, хотел было и себе взять, но вспомнил, что надо еще идти к Жанне Евгеньевне и передумал. Хазин заметил заминку, и в его взгляде появилась тревога. Егор пару раз не отказывался от приглашения разделить трапезу. Но тогда был вечер, академик был последним, а сейчас утро. Старик сразу смекнул, что его опасения беспочвенны и доброжелательно произнес.
– Голубчик, будь ласков, составь престарелому мужу компанию. Распей священный кубок или пропусти по маленькой, протащи рюмочку, зашиби чарочку, выкушай горькой, «Пойдем, брат, сирота, с обиды тарарах по единой», – Чехов. – бормотал с придыханием Модест Павлович под дробный звон горлышка о рюмку и бульканье.
– Зря, зря, голубчик, – хозяин нервно облизал губы. Взял рюмку и отвернулся к окну. Жадными громкими глотками опорожнил тару, сморщился, словно съел лимон, замер на минуту, а потом выдохнул так, словно гору с плеч сбросил и повернулся. Это был другой человек. В нем словно развели огонь. Щеки порозовели, казалось, кровь снова заструилась по венам, и он оттаял от внутренней стужи похмелья. С глаз спала мутная пелена, словно растаяли заиндевелые окна и потекли. Его взгляд увлажнился. Тело стало мягким.
– За какие грехи Создатель проклял меня алкаю к горькой? – печально мотнул головой, еще раз шумно втянул воздух и выдохнул.
– Вот теперь мой хороший, спрашивай, и уверяю, твой глас не будет вопиющего в пустыне, – благостно проговорил старик.
– С коляской твоей, что?
– Ровным счетом ничего особенного, только колесо спрыгивает. – Старик повернулся, открыл холодильник и достал приготовленное блюдце с ломтиками лимона и начатую банку с карнюшонами. – Знаете ли, люблю такую комбинаторику. – Он отвернул крышку, рукой выловил огурчик и с хрустом откусил. – Продолжим девастацию, – налил полную рюмку. Отвернулся, выпил, замер, выдохнул. – Водочка, – сладко просипел он, – эту леди не обаять, ни покорить. Жаль, что вы на службе…
Хазин так аппетитно пил, что у Егора потекли слюнки. – Как спрыгивает? – спросил он, отвел взгляд в сторону.
– Иди, воззрись. В комнате она причалена, – с удовольствием чавкал Хазин.
– Сиф сбежала, Тор в разгромленном Билширнире в хламиду, Труд на выселках, Тангниостр и Тангриснир сожраны с костями, а колотушку Мьёлнир сперли. Локи превратился в Теслу, Ёрмунганда…
Егор не стал выслушивать билиберду захмелевшего старика, не разуваясь, прошел по коридору. Он недоумевал и злился, зачем старик путает его, коверкает речь заумными словечками, из которых половину поймет не каждый. К примеру, было не понятно слово «девастация», а о смысле «комбинаторика» он мог только догадаться. Танги…, Тагри… с Мёлни… и вовсе не выговаривались. Для чего ему это? Путать людей? Чтобы возвышаться над ними, выставляя дураками? Или показать, что не совсем конченый пропойца, что еще шарики «варят»? Может развлекается? Скажет умное словечко и смотрит, как собеседник реагирует. Ловит в его взгляде непонимание и радуется.
