– Я вас слушаю, молодой человек, только быстро. Постарайтесь уложиться в пятнадцать минут.
Артур улыбнулся.
– Постараюсь. Семь лет назад вы здесь работали?
– Работала, я тут уже пятнадцать лет. Вы по-существу пожалуйста.
– Мне нужно узнать об одной роженице. Это было в июне 2005 года. Ровно семь лет назад почти день в день.
Антонина Михайловна задумалась, а потом усмехнулась.
– Вы хоть представляете, сколько рожениц за это время прошло через мои руки?
– Представляю. Ну, может архивы, журналы.
– Нет, это просто невозможно и это не пятнадцать минут, а гораздо, гораздо больше. Вы можете обратиться в другой день или позвоните, и я постараюсь помочь и...
Артур протянул еще один конверт, поувесистей первого.
Главврач тяжело вздохнула. Бросила взгляд на часы.
– Я постараюсь, но ничего не обещаю. Как звали ту роженицу?
– Василиса Лавриненко, темненькая такая худенькая, очень молоденькая тогда была.
Антонина Михайловно сняла очки и протерла их полой халата.
– Можете спрашивать. Я ее помню, сама роды принимала. Да и как забыть? Трагедия-то какая. Мы всем роддомом ей помогали.
Артур откашлялся.
– Расскажите мне. Просто все расскажите, – хрипло попросил он и взялся за горло. Гортань странно саднило, как во время гриппа.
– Да, что рассказывать? Грустно все это. Мне она иногда по ночам сниться, как проснусь, так и плачу. Это вы привыкли врачей бесчувственными считать, а для нас каждый умерший младенец– личное горе. Приехала она на двадцать девятой неделе, воды отошли и схватки начались. Мы, как могли, пытались остановить, но роды начались стремительно. Родила малыша, весил всего девятьсот грамм. Эх, приедь она раньше. Укол бы успели сделать для раскрытия легких, а так. Поздно уже было. Я ее помню, сама еще девочка, худая, бледная. Она тут санитаркам помогала, полы драила, больных переносила, судна мыла. Лишь бы позволили в патологии рядом с малышом оставаться. Бывало, зайду к ней, а она молоко цедит, плачет и цедит. Я-то знаю, что малыш в плохом состоянии, а она говорит: "вот выйдем с Егоркой, грудью кормить буду". Потом вроде немного оклемался малыш, вес набрал. Мы уже и вздохнули с облегчением. Выписывать хотели. Она еще убежала на один день. Вроде с отцом покупать кроватку да коляску. Мы тоже кое-чего подкинули. Принесли мешками вещи от своих детей.
Антонина Михайловна вытерла глаза платочком.
– Не могу. Как вспомню... ох... слезы на глаза сами наворачиваются. Перед выпиской ему плохо стало. Посинел весь, задыхаться начал. Мы его к аппаратам искусственной вентиляции подключили. Диагноз неутешительный – бронхопульмональная дисплазия. Таких малышей выхаживают сейчас и у нас, а тогда оборудования нужного не было, лекарств тоже. Я Василисе предлагала в платный центр в столицу обратиться. А там, сволочи, такую цену заломили. Мы старались, вроде собрали, кто сколько мог. Жалели сиротку. Да и сейчас такие мамы молоденькие, одиночки, редко так трусятся, особенно если дите больное. Здоровых бросают. А она не отходила от него. Бывало, уснет на стуле, он только пикнет, а она уже на ногах. В общем, не нашла она тогда пяти тысяч долларов. Говорят, к папаше ребенка ходила за два дня до смерти Егорки, а тот... Слов нет...Тот сукин сын отказал ей. Представляете, просто отказал. Господи, как же нехристей таких земля носит?
Артур побледнел, сжал челюсти, чувствуя, как воздух в легкие уже почти не поступает, а сердце бьется, словно в горле.
– Умер Егорка во сне, у нее на руках. Василиса тихо просидела как мышка, мы обнаружили только утром. Отобрать не могли. Как она кричала. Господи, у меня этот крик всю жизнь в ушах стоять будет.
Артур резко встал со стула, протер лицо трясущимися руками.
– Водички?
Он кивнул и разлил пол стакана, пока донес до пересохших губ.
– А вы брат Василисы?
Он кивнул, не в силах сказать правду. Испытывая жгучий стыд за то, в чем не был виноват. Стыд и горечь, едкую горечь и тошноту, которая комом застряла в горле.
Перед тем как попрощаться с главврачом тихо выдавил.
– А может отец ребенка и не знал? Может, обманул его кто?
Антонина Михайловна внимательно на него посмотрела, словно в душу, заглядывая.
– Незнание, молодой человек, не освобождает от ответственности. Особенно ответственности за смерть ребенка.
Потом ткнула ему конверт в руки.
– Это вы, да? Вы тот поддонок, который денег не нашел! Вон цепь на шее золотая, поди дороже пяти тысяч стоит? Заберите свои деньги. Убирайтесь. Нелюдь!
Она вытолкала Чернышева за дверь, а он даже не сопротивлялся. Сел на пластмассовый стул и прислонился головой к холодной стене. В ушах звучали ее слова: "незнание не освобождает от ответственности...не освобождает...когда речь идет о смерти ребенка...от ответственности...смерть ребенка...смерть...смерть"
Артуру захотелось заорать и заткнуть уши руками.
18 ГЛАВА
