Черный человек полностью

– Не имею? – Для пущего эффекта он сделал паузу – Ах да, я забыл. Тебе доставляет некое извращенное удовольствие трахать изгоев, и это дает тебе повод думать, что ты относишься к нам иначе, чем все остальное сраное человечество. Только вот для этого нужно немного побольше, чем кубинское дрочево[63] и несколько мятых простыней…

Он неожиданно оказался на земле. Лежал на спине в дорожной пыли, а она стояла над ним, потирая кулак правой руки левой.

– Ни хрена себе, – сказала она удивленно.

Ей пришлось шагнуть вперед, перед тем как ударить, понял он. Это был то ли хук справа, то ли апперкот, он даже заметить не успел, как ему прилетело.

– Думаешь, я никогда не была в твоем положении, Марсалис?

Он приподнялся на локте:

– В смысле не лежала на спине посреди шоссе?

– Заткнись! – Ее трясло так, что это было заметно. Может, причиной тому был отходняк после перестрелки, а может, и нет. – Думаешь, я не знаю, каково это? Так подумай еще раз, полудурок. Знаешь, каково быть мусульманином на Западе, когда Ближний Восток снова полыхает? А женщиной в западно-мусульманской культуре, когда фундаментализм снова на подъеме? А одной из трех турчанок-патрульных в полицейском отделении Нью-Йорка, где в основном служат детективы-греки, мужчины? Чего уж там, знаешь, каково спать с тринадцатым? Это почти то же самое, что быть тринадцатым: дерьма не сильно меньше, причем не в последнюю очередь оно валится на тебя от членов твоей, чтоб ее, собственной семьи. Да-да, Марсалис, люди глупы. Думаешь, меня нужно этому учить?

– Я не знаю, что тебе нужно, Эртекин.

– Вот именно, не знаешь. И послушай-ка: если тебя каким-то образом смущает то, чем мы занимались в Стамбуле, разбирайся с этим как тебе угодно. Но если ты еще хоть раз, хоть раз упомянешь в связи с этим мои отношения с Итаном Конрадом, клянусь, я всажу в тебя пулю, мудила тупорылый.

Карл потер челюсть. На пробу подвигал ею влево-вправо.

– Не возражаешь, если я встану?

– Да делай ты, блин, что хочешь.

Она стояла чуть в стороне, глядя на что-то, не имеющее отношения ни к трупам, ни к бесплодному ландшафту. Карл осторожно встал на ноги.

– Эртекин, просто послушай меня хоть минутку. Оглянись по сторонам. Погляди на это месиво.

– Гляжу.

– Хорошо. Наверно, оно должно что-то значить, так?

Она по-прежнему избегала смотреть ему в лицо:

– Возможно, это значит, что Манко Бамбарен хочет вышибить тебя со своего заднего двора.

– Ладно тебе, Эртекин. Какого хера, ты же коп!

– Это точно, я коп. – Она внезапно повернулась к нему. Так стремительно, что он инстинктивно вскинул руки, ставя блок. – И сию минуту таскаюсь по всему свету, наблюдая, как ты реализуешь свой генетический потенциал, участвуя в массовых убийствах, пока другие копы в других местах делают настоящую полицейскую работу, и делают ее как следует. Нортон был прав, мы зря теряем время. Так что возвращаемся.

– Ты совершаешь ошибку.

– Нет. – Она, приняв решение, покачала головой. – Ошибку я совершила в Стамбуле. Теперь я намерена ее исправить.

Грета Юргенс пришла на работу пораньше, прошаркала по пустынным, мощенным белым камнем дворикам в окрестностях Пласа-де-Армас еще до того, как солнце поднялось достаточно высоко, чтобы заставить камни засверкать под его лучами. Несмотря на это, на ней были солнцезащитные очки в массивной оправе, а по походке Греты можно было подумать, будто ей вдвое больше лет, чем на самом деле, либо что жара в самом разгаре. Она не была ни хрупкой, ни – с учетом ее германских корней – особенно бледной, но на фоне двоих здоровенных, загорелых и мускулистых телохранителей-полинезийцев, ежедневно сопровождавших ее от лимузина, казалась утонченной и болезненной. А добравшись до глухого угла внутреннего дворика, где располагался ее офис, и ступив под каменную арку у его дверей, она поежилась сильнее, чем большинство людей сделало бы на ее месте. Она знала, что это октябрь, холодной приливной волной поднявшийся в ее крови. Приближение темных, стылых дней.