– Сэр, нам это известно. Мы уже сообщили в больницу.
Она щурилась от яркого света бортовых огней вертолета. Смотреть было больно, к тому же разглядеть ей все равно удалось только массивную фигуру Марсалиса. Тот тряс за плечи одного из парамедиков.
– Не дайте, мать вашу, ей умереть, – кричал он. – Я убью тебя и всех, кто за это отвечает, если вы дадите ей умереть!
Какая-то возня. Вертолет вздрогнул, поднялся в воздух и полетел прочь. Усыпанные городскими огнями холмы вздымались и опускались, горизонт кренился. Как будто ее и без того мало мутит.
Ей казалось, что все это длится вечно. Не только нынешнее дерьмо, а все дело «Гордости Хоркана». Все эти заморочки с Марсалисом и ее неудачные попытки как-то с ними разобраться. Повторяющиеся звонки отцу, натянутые вежливые разговоры, барьер, который она не может пробить. Воспоминания об Итане, битва за опеку над тем, кто станет или не станет Муратом, и его реимплантацию, бесконечная череда юристов, ожидание в их долбаных приемных. Попытки сохранить веру, вернуться в мечеть, понять то, что переполняет поэзию Рабиа, и труды Назли Валипура, и добрую улыбчивую терпеливость Мелтен. Желание обрести причину, чтобы держаться, чтобы длить все это, причину, которая не лежит на дне бутылки или в блистере с таблетками.
Такие мысли помпезным парадом маршировали в ее сознании, и она внезапно ощутила, что ей от них тошно, тошно так, что сил нет. Лучше уж просто смотреть на качающиеся, подмигивающие огни города внизу, лететь туда, куда ее везут, слушать бесконечный напев белого шума моторов – как будто лежишь у водопада, который слегка пахнет машинным маслом и раскаленным металлом. Покачивающийся ночной небосклон, ощущение моря, ровного, черного и бесконечного. Не так уж плохо, если вдуматься, совсем не так уж плохо. Не так уж тяжело.
Вскоре после этого она сдалась и не пыталась больше оставаться в сознании, просто соскользнула вниз по собственной бесконечной усталости.
Проблемы, которые мы здесь затрагиваем, касаются всего человечества. Никакие меры по изоляции, сегрегации или установлению многоуровневого отстранения не оградят нас от негативных процессов, которые уже пустили корни. Если мы проявим высокомерие, если не примем решение, пока время еще есть, то цена, которую мы за это заплатим, окажется чудовищной, и взыматься она будет с каждого из нас.
Рассвет подкрался к стэнфордскому кампусу, как осторожный художник, подмешивая цвета к сплошной тьме над головой так, что она постепенно линяла через полутона серого к чистой утренней голубизне, а выстроенные из песчаника здания больничного комплекса мало-помалу делались бежевыми, вместе с тем как свет спускался от крыш к фундаментам. Живым изгородям и деревьям в парках вернулся зеленый цвет, на гравиевых дорожках появились одинокие пешеходы и пары. Некоторые из них поглядывали на чернокожего мужчину, в одиночестве сидящего на скамейке, но никто не останавливался. В мужчине была какая-то удивительная неподвижность, которая обрубала всякую возможность заговорить с ним и заставляла приближавшихся прохожих понижать голоса. Те, кто работал в реанимации и интенсивной терапии, с первого взгляда понимали, что это означает. Одинокий мужчина на скамейке в данный момент подвергался операции без наркоза – он медленно, хирургической пилой отделял себя от другого человеческого существа, находящегося сейчас где-то в недрах больницы.
Во внешнем мире, на Сто первом шоссе звук одиноких проносящихся в ночи машин сменился непрерывным фоновым гулом. Пение птиц превратилось в уверенный щебечущий контрапункт, вплетавшийся в ткань утра, будто горсть разноцветной галыси, брошенная на широкую серую ленту конвейера. Людские голоса звучали все громче, все чаще, по гравию скрипели шаги, как скрипит лопата, копая могилу. День штурмовал стены, которые Карл возвел вокруг себя в холодные часы своего ночного бдения, разнося их в щепки обычными человеческими мелочами. С тихой и непримиримой ненавистью ко всему, что он видит и слышит, тринадцатый поднял взгляд от руин своей крепости.
– Ну что, доволен?
Напротив него, дальше вытянутой руки, стоял Нортон. До этого он явно спал где-то прямо в одежде; даже МарсТеховские джинсы и те помялись.
Кажется, он действительно ждал ответа.
– Нет. А ты?
На другой стороне парковой дорожки стояла каменная скамья, близнец той, на которой сидел Карл, и Нортон опустился на нее.
– Ты так просто не уйдешь, – сказал он без выражения. – Я упеку тебя обратно во флоридскую тюрьму. Отправлю в Симаррон или Танану до конца твоей жизни, мразь.
