Марсалис вздрогнул, будто очнувшись от дремы. Бросил на Нортона нормальный, человеческий взгляд. Пожал плечами:
– Я сказал, что вернусь на Марс и найду его, если он не скажет то, что мне надо знать. Сказал, что КОЛИН оплатит мне билет в оба конца. Сказал, что я убью его и всех, кто ему дорог.
– Думаешь, он на это купится?
Внимание чернокожего мужчины вернулось к экрану. Он ведь тоже, внезапно осознал Нортон, должно быть, ужасно устал.
– Да. Купится.
– А если нет? Если поймет, что это блеф?
Марсалис снова посмотрел на него, и Нортон догадался, каким будет ответ, еще до того, как в тишину комнаты упали негромкие, лишенные эмоций слова:
– Это не блеф.
Они ждали. Светящиеся цифры показали ноль, и счетчик продолжил отсчитывать минуты. Никто не произнес ни слова: Нортон не мог придумать, что тут можно сказать. Но молчание было почти приятельским. Раз или два Марсалис встретился с ним глазами, и однажды даже кивнул, будто в ответ на какую-то реплику, и это был такой уверенный кивок, что Нортон даже усомнился мимолетно, не проговаривает ли в своем горе и усталости какие-то мимолетные мысли вслух.
Если и так, он все равно не мог вспомнить, какие именно.
Стоявшая в комнате тишина окутала его, как одеялом, – согревающая, уютная, зовущая сбежать от горя и хаоса, соскользнуть в мягкое забытье так давно отложенного на потом сна…
Он проснулся, как от толчка.
Слыша перезвон сработавшего ресивера и ощущая боль в затекшей шее.
Экран опять ожил.
На нем возник Гутьеррес. Он был в панике и говорил взахлеб, без умолку.
Он не мог понять, что она имела в виду. Не мог, и все. Он пытался. Пытался вникнуть во все возможные хитросплетения смыслов, сидя в кругу света от лампы в темноватом офисе КОЛИН и прокручивая признание расколовшегося Гутьерреса. Сдавался, плевал на эти попытки, но возвращался к ним снова и снова.
«Остаешься только ты, Карл. Ты чистый».
Он старался хотя бы приблизительно понять ее слова, но это слишком напоминало попытки удержаться на почти отвесной скале из горного массива Верн. Пальцы ощущают, за что можно уцепиться сию секунду, но это не дает представления о скале в целом. Это нельзя назвать пониманием. Карл знал, что следует делать, исходя из слов «Остаешься только ты. Ты чистый», и чего хочет от него Севджи, но они ничуть не приближали его к постижению того, чем он был для нее и чем, по ее мнению, были они друг для друга, приближали не больше чем успешные попытки удержаться на одной из скал Верна помогают увидеть весь массив.
Он будто снова оказался за проволокой «Скопы» и ломал голову над одним из самых непонятных учебных коанов тетеньки Читры.
Фраза тикала в голове, как механизм часовой бомбы.
Нортон ушел, вероятно боялся окончательно выйти из строя и хотел немного поспать. Единственным его комментарием было «Утром увидимся», он сказал это непонятным, почти дружеским тоном, голос звучал слабо от запредельной усталости. В последние несколько часов напряжение между ними неуловимо отступило, освободив место чему-то иному.
Карл сидел в пустом кабинете, снова и снова прослушивая запись, глядел в пространство, пока этаж, где он находился, не начал переходить в ночной режим. Светящиеся потолочные панели гасли одна за другой, и в панорамные окна вливался, будто темные воды, ночной мрак. Неиспользуемые системы перешли в режим ожидания, на мониторах появилась аббревиатура КОЛИН, в потемках ожили маленькие красные огоньки. Никто не пришел посмотреть, что делает Карл. Как и большинство баз КОЛИН, оклендский офис работал круглосуточно, но по ночам и количество сотрудников, и работа систем с искусственным интеллектом сводились к минимуму. Охранники в здании были, но, наверно, Нортон велел им не беспокоить его.
Гутьеррес захлебывался своим торопливым и бессвязным признанием, возвращался назад, поправлял себя, вероятно лгал и приукрашивал. Но все равно какая-то картина вырисовывалась.
