Не знаю, Марсалис, мне скормили не слишком-то до хера информации… Я должен был только перепрограммировать систему для перевозки Меррина, ты же знаешь, это мой хлеб… – В какой-то точке затянувшегося, прерываемого получасовыми паузами допроса в Гутьерресе что-то перевернулось. Страх, обещанная заказчиками защита от КОЛИН, возможно, терзающее ощущение, что его предали, время, проведенное в камере в ожидании помощи от familia, которая до сих пор не пришла, – обида тлела в нем, постепенно разгораясь, и наконец полыхнула, превратившись в яростный, открытый бунт. – Смотри, мужик, я же баклан хренов, меня наняли, и все, я же не их крови, им незачем было мне рассказывать, что за херню они там мутят…
…ну ясно, кто-то выиграет от прекращения вражды с Марсом… Мне незачем говорить тебе об этом, да…
…ага, ага, похерить процедуру стыковки, выбросить этого парня у побережья Калифорнии…
…нет, мне не сказали, зачем, я же говорил уже… Да, конечно, я показал ему, как запустить криокапсулу, а как иначе он бы выжил во время приводнения…»
Он говорил с обидой, которую постоянно подпитывал жалостью к себе и самооправданиями:
«…конечно, это, блин, был несчастный случай. Думаешь, я планировал устроить ему такой полет? Думаешь, специально эту херню затеял? Он должен был проснуться за две недели до Земли, а не от Марса, ешкин свет, да так оно и было бы, если бы все по-моему сделали. Я же говорил, рискованно убивать н-джинна через две недели после старта, говорил, что из-за этого могут начаться всякие неприятности, да только, сука, зачем слушать эксперта, что он, нахер, знает-то…
…потому что, если вырубить н-джинна за две недели до дома, КОЛИН пошлет с Земли спасательный корабль, посмотреть, что там за херня такая случилась. Гарантированно пошлет. Там не захотят облажаться со стыковкой, им плохая пресса не нужна. Но если н-джинн заткнется через две недели после старта, и корабль будет лететь молча, но гладко, все решат, что автоматические системы и так справятся. Знаешь же, как эти мудаки трясутся над своими деньгами…
Даже если не учитывать задержку передачи, все это длилось часа два. Стена сопротивления инфоястреба рухнула, как плотина под напором паводка. Карл снова и снова возвращался к записи, потому что иначе пришлось бы думать о Севджи Эртекин. Он слушал, пока все сказанное Гутьерресом не сгладилось у него в голове, не превратилось в подобие причудливого шума, смысла в котором было не больше чем в чередовании темных и светящихся окон в домах по соседству.
Карл снова видел, как она заходит в двери бара, ее исказившееся лицо и кровь, медленно окрашивающую плечо и рукав. То, как перехватило горло, когда он это заметил, облегчение от ее слов, что, мол, все в порядке…
…крови, – неизвестно в который раз прозвучала запись, – я же не их крови…
Карл нахмурился. Нажал на паузу, отмотал назад. Снова включил воспроизведение.
Снова мрачный голос Гутьерреса: «Смотри, мужик, я же баклан хренов, меня наняли, и все, я же не их крови…»
В памяти раздались еще два голоса: его собственный и Бамбарена, ветер подхватывал их и нес куда-то за Саксайуаман:
– Все мои familiares разделяют неприязнь к таким, как ты, Марсалис. В этом можешь не сомневаться.
