– Мне очень жаль, – говорю я. И это звучит ужасно неуместно, особенно если учесть, что именно я подняла всю эту тему.
– Я верю в это, знаешь ли, – произносит Айла, и, когда она крепко сжимает мою руку, ее собственная рука становится такой ледяной, что я не могу сдержать дрожь. – В то, что твое возвращение сюда сейчас очень важно. Это неспроста.
Я оборачиваюсь, услышав, как Чарли откашливается; он стоит в дверном проеме и держит мой плащ.
– Пойдем, Мэгги. Давай оставим Айлу в покое, а?
Дождь на улице прекратился, и небо больше не пасмурное. Мы с Чарли идем по направлению к Блармору, пока молчание не делается невыносимым.
– Кто ездил с вами в Сторноуэй в ту субботу? На фестиваль виски?
Долгое время Чарли ничего не отвечает. А потом останавливается.
– Я солгал, Мэгги, – говорит он. – Когда говорил, будто ты спрашивала, не считаем ли мы смерть Роберта убийством, потому что должна была это сделать. Я думаю, это была ошибка. Я решил помочь тебе, ибо чувствовал, что в долгу перед тобой и перед ним. Но ты расстраиваешь людей, которых я люблю. Ты причиняешь им боль. А охота на ведьм – это хуже, чем просто развлекательное шоу.
– Чарли! Я не намекаю, что кто-то из присутствующих…
– Ну а кто же еще? – кричит он, и я понимаю, что он в ярости. Взгляд у него ожесточенный, а руки сжаты в кулаки. – Это остров, Мэгги! И в ту ночь это был остров, отрезанный от всех и вся. Какого черта ты спрашиваешь меня, кто из нас был в Сторноуэе, если не думаешь, что кто-то здесь убил его?
– Я…
– Нельзя впихнуть квадратный колышек в круглое отверстие, знаешь ли, Мэгги. Как бы ты ни старалась его туда засунуть.
– Это не…
– Нет, это так. Я не знаю, почему ты хочешь, чтобы это было правдой. Но ты хочешь.
И поскольку я не собираюсь говорить Чарли, почему – не собираюсь говорить о маминых словах: «Оно приближается, оно уже рядом», о демоне, и Модсли, и обо всех причинах, по которым я хочу начать все с чистого листа, стать кем-то другим, кем-то новым, – я не говорю ничего. Может быть, он поймет, почему мне необходимо оказаться правой относительно убийства Эндрю – чтобы доказать, что я права – и относительно того, что когда-то была самим Эндрю. Но вряд ли он поймет, почему я хочу, чтобы это было правдой, – я едва могу признаться в этом самой себе: надежда все еще слишком хрупка.
– Просто оставь это, – говорит Чарли, когда мы доходим до поворота в деревню. Он по-прежнему сурово смотрит на меня, но, возможно, я вижу за этим что-то еще, что-то скрытое. – У тебя есть вопросы, у тебя есть ответы. Просто напиши эту чертову историю и забудь об этом.
Прежде чем направиться к «черному дому», я останавливаюсь у телефонной будки и звоню в банк. С тех пор как Рави уехал, мои сбережения сократились почти до нуля, и я потратила почти последние из них на аренду Блэкхауза.
– Здравствуйте. Моя мама недавно умерла… – Я досадливо морщусь. – Несколько недель назад я отправила вам свидетельство о смерти и документ о праве на наследство, чтобы закрыть ее счет. Я просто хочу узнать, как обстоят дела? Ее звали Вивьен Андерсон.
Слушаю далекое щелканье клавиш компьютера и думаю о Лондоне, его шуме, огнях и людях.
– Я ничего не вижу в системе, – говорит мне ассистент банка. – Сейчас я проверю. Пожалуйста, подождите.
Я вспоминаю темную маленькую гостиную Айлы с торфяным камином и бахромчатыми абажурами; все сидят, пьют чай и едят булочки… Хотя мама нечасто устраивала вечеринки, они были легендарными – долгими и шумными. Вечера – неизменный медленно прибывающий поток людей, так много людей; ночи всегда многолюдные и хаотичные; ранние утра меланхоличные и спокойные. Музыка «Портисхед» означала, что скоро все разойдутся; я лежала в кровати, куда меня отправляли всего за несколько часов до этого, и слушала медленные ритмы «Sour Times», наблюдая, как утренний солнечный свет медленно ползет по потолку и полу.
Часто я развлекала гостей: устраивалась на круглом кожаном пуфе, а мама стояла на коленях у противоположного края журнального столика и тасовала карты. Она раскладывала их веером и предлагала людям выбрать одну, а затем поворачивалась ко мне с широкой праздничной улыбкой и спрашивала, что это за карта.
У нее наверняка были любовники, но если и были, то я о них не знала. Иногда задавалась вопросом, был ли кто-то из мужчин на этих вечеринках – громогласных, смеющихся и прихлебывающих пиво из банок, которые покупались в супермаркетах, – больше, чем просто ее другом. Это вызывало у меня жаркий прилив злости в животе: я не тосковала по Джеймсу, моему отчиму, и уж точно не хотела другого.
Помню, меня тревожил клоун с моего дня рождения. Какое-то время создавалось впечатление, что он приходит на все мамины вечеринки, и слишком часто я видела их вдвоем в углу, стоящих вплотную и смеющихся.
– Ты клоун, – сказала я ему однажды, когда мама усадила его выбирать карту. Но он лишь рассмеялся и подмигнул, сверкнув левым клыком, более чем на три четверти золотым.
– Только в свободные дни.
